Виталий Бабенко – Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века (страница 31)
Только ночью я решился выползти из норки. Все было тихо; месяц высоко плыл по небу: широкие дубы, как темные горы, рисовались на темно-голубом небе; роща дремала; между травой блестели светляки, в орешнике, как и прежде, спала сорока; далеко в болоте за рощей лягушки, как и всегда, хором спорили о каком-то новом танце; ничто не изменилось, кроме моего положения: я остался сиротой на белом свете! Не с кем мне сказать слова, не с кем разделить ни печали, ни радости! Матушка, добрая матушка! я тебя не увижу более!.. Где ты, моя родная? что с тобой? О, Петр Иванович! о Великан!.. Я горько заплакал.
– О чем ты плачешь, дитя мое? – спросил меня знакомый голос; смотрю – передо мной стоит наш дедушка-колдун ёж, покашливает и жует какой-то корешок.
– О чем я плачу? Ах, если б вы знали, дедушка-колдун, я лишился матери! – И, рыдая, я рассказал ему свою несчастную историю.
– Подлинное несчастье, – сказал ёж, глотая остатки корешка. – Жаль, жаль, очень жаль твоей матушки! я ее знал еще в девицах; она была очень дикая особа… И тебя-то жаль, мой друг, рано остался без подпоры.
– Правда ваша, дедушка-колдун!
– Я никогда не лгу, мой друг, – это мое правило. Что́ же, у тебя норка теперь пуста?
– Да, много ли для меня нужно места?
– Ну, так и быть, я тебе окажу услугу: это в моем характере; остаюсь у тебя жить, тебе будет веселее, а я, стар-зверь, беспокоить тебя не стану; захочешь слушать – скажу сказочку, а нет – и замолчу.
– Вы благодетель мой! сколько дикости в этом поступке!.. Пойдемте, расположитесь в норке на сухих листьях, где почивала моя матушка; будьте как у себя…
Ёж вошел в мою норку, проворчал себе под нос какие-то волшебные слова, перекрутился раза четыре на одном месте и, свернувшись в комок, уснул. Я сделал то же в боковой норке.
Назавтра, возвратясь с прогулки, я не узнал своего жилища: вся боковая норка была завалена лягушками, ящерицами, змеями и другими гадами. Еж очень хладнокровно и с большим любопытством рассматривал небольшого ужа.
– Фи! дедушка-колдун! что́ это? К чему вам эта мерзость?
– Необходима, друг мой, для моих практических занятий, для опытов.
– Для каких опытов?
– Видишь, узнаю, что́ вкуснее.
– Это нестерпимо, дедушка-колдун! Где же я буду спать?
– Где угодно.
– Вытаскивайте из моей норки этих уродов.
– Этого не будет, друг мой; спи возле меня, здесь.
– Но ваши иглы колются; около вас близко быть страшно.
– Молод друг мой, поживи с мое, и у тебя вырастут такие иглы… А боишься меня – можешь провести ночь на вольном воздухе.
– Да в вас нет никакой дикости! это самый образованный поступок: в чужом доме распоряжаться как в собственном и почти выгонять хозяина.
– Может быть.
– Не может быть, а есть. Прощайте!
И я выскочил из норки, с намерением провести ночь где-нибудь вблизи; но пахнул ветерок, нагнал тучи, и пошел частый дождик. Делать нечего: я опять в норку. Что ж бы вы думали? не успел сделать двух шагов, лезет мне навстречу ёж, уставя против меня свои иглы; я назад – он остановится; я в норку – он опять против меня.
– Что́ это значит, дедушка-колдун?
– Ничего, друг мой. Во мне нет дикости; я самый образованный зверь!
– Вы хотите выгнать меня из моей родной норки, лишить меня наследия родителей?
– Может быть.
– Не может быть, а есть… Вы неблагодарны! Как можно в дождик выгонять на двор хозяина!
– Это тебе урок, молодой зверь, чтоб ты умел уважать старших себя…
Делать нечего! я махнул левым ухом и оставил родное жилище. Дождь лил рекой; я измок и, согнувшись под кустом, едва имел силы дождаться утра, пока взошло солнышко и осушило меня, сиротку, лишенного даже родного приюта.
Грустно провел я весь день и к вечеру брел по роще без цели, без намерения, не зная, где преклоню свою голову; смотрю – идет Сиволапушка.
– Здравствуйте, Сиволапушка! – закричал я, прыгая ей навстречу.
– А! мое почтение! – отвечала она, очень грациозно шевеля пушистым хвостом.
– Ка́к вы попали в нашу рощу?
– Единственно через свое добродушие: Петр Иваныч, вместо снегиря, которого я освободила, посадил в клетку чижика: я и этого избавила от неволи…
– И также мертвого?
– Нет, этот, по выходе из клетки, у меня в лапах еще вздохнул раза два.
– Ага!.. это хорошо. Что́ же далее?
– Место чижика занял скворец, такой печальный!.. Два дня смотрела я на него и наконец на третий решилась, во что́ бы ни стало, освободить; все шло как нельзя лучше, но этот дурак поднял такой крик, что прибежал Петр Иванович и…
– Что же такое?
– И… наделал мне много неприятностей, так что я решилась тогда же оставить дом этого грубияна и только по ночам посещаю иногда кухню и комнаты, чтоб покушать чего-нибудь да послушать каких-нибудь историй.
– Я понимаю; это очень приятно.
– Даже и полезно. Сегодня, например, я слышала весточку, которая, может быть, спасет вас от смерти.
– Как?
– С некоторых пор, именно с того времени, как привезли молодого студента учить сынка Петра Иваныча, бедная наша барыня все хворает и все посылает своего мужа доставать дичи, так что он часто по целой неделе пропадает; то заохает жена: «убей мне цаплю с белым хохлом: кажется, как посмотрю на нее, станет легче». Привезет Петр Иваныч цаплю – опять стоны: «если б была с черным хохлом». Вот так все и капризничает.
– Да, это и при мне бывало, и учителя-то я знаю: он меня нхотя выпустил на свободу.
– И прекрасно! Слушайте ж: вот вчера сижу я под кроватью и слышу: «Накорми меня, Петр Иваныч, зайцем, да тем самым, что́ у нас жил». Петр Иваныч отвечает, что он затравит целую сотню, хотя теперь порядочные люди и не ловят зайцев, а ждут осени; «я, дескать, и третьего дня затравил для тебя, да ты и не ела». – «Потому что тот был старик, – отвечала жена, – а я хочу молоденького, вот того, что́ у нас рос, да ты выпустил». – «А узнаешь ты его?» – спросил Петр Иванович. – «Узнаю». – «Ну, ладно, завтра же обшарю все кустики во всем околотке». – «Эге! – подумала я. – Надобно известить об этом моего приятеля», – и побежала в рощу, а вы, как нарочно, идете навстречу.
– Что ж мне делать?
– Сидите целый день в норке. Ночью покушайте да и опять в норку: дня в три буря пройдет.
– Да у меня проклятый колдун отнял норку.
– В таком случае путешествуйте. Люди всегда путешествуют, когда хотят чего-нибудь избавиться.
– Куда же? Не оставьте меня вашим советом.
– Я думаю, как вы зверь молодой и ловкий, вам не бесполезно было бы побывать в Муромских лесах: там-то, говорят, настоящее зверство, неподдельная дичь. Там, говорят, наше невежество – сущее образование; там-то можно перенять превосходные дикие манеры, темные мысли, неистовые чувства… Ах, путешествуйте! туда, туда!..
– Решено: путешествую! – сказал я, протягивая лапу Сиволапушке.
– Будьте счастливы, – прошептала мне очаровательница и исчезла, как видение.
Не успело еще рассвести порядочно, как я уже был в дороге; с соседнего пригорка взглянул еще раз на рощу и поскакал далее и далее, все на восход солнца: там, говорят, Муромские леса!..
Вот скачу себе все далее и далее, скок да скок, вперед да вперед… Далеко осталась за мной родимая роща; давно уже ее не видно. Прощай, моя зеленая! Кажется, о чем бы мне грустить? матери у меня не осталось, моим жилищем завладел старый колдун с колючками – скверный ёж; меня там ждет неминуемая смерть, коли не от Петра Иваныча, так от собаки Великана. Гадкая роща! пропадай она совсем от верхушки до корня! А все-таки ее жаль, сам не знаю отчего. Я плакал бы, если б путешествие не было так приятно. – Ах, звери, звери! и малые и большие, и серые и пестрые, путешествуйте, путешествуйте! Я теперь только понимаю высокое наслаждение мыши-пеструшки [Mus lemmus. Linn. (
Что́ шаг вперед, то открываются передо мной новые виды: незнакомые рощи, темные леса, широкие луга… под небесами плавают орлы, в болоте пресмыкаются разнообразные гады, навстречу летят стаи скворцов, ползут насекомые, сороки сплетничают, воробьи врут чепуху, – скачешь и упиваешься блаженством: везде такая прекрасная дичь!… ни слова, ни звука образования, ни лица, ни голоса человеческого; вс мы, звери, и прочие животные. Что́ же ожидает меня в Муромских лесах?
Проскакав одну порядочную рощу, я выбежал на чистое, обширное поле; по полю шла дорога; по обеим сторонам ее кое-где росли кусты ракиты. День был жаркий, полуденное солнце не грело, а просто жгло без милосердия. Кто меня гонит? – подумал я и, своротя с дороги, улегся спокойно в тени ракитового куста. Легкая дремота начала овладевать мною; вдруг почти у самого моего уха раздался какой-то пронзительный, пискливый голос; прислушаюсь: кто-то поет песню: