Виталий Бабенко – МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №1, 2013 (4) (страница 43)
Закончу: эта книга не является частицей футурологии в том самом смысле, в котором доклад Римскому Клубу ею не является. Она не упорядочивает будущее согласно современному положению дел, и не говорит ничего о том, что вероятней всего произойдет (то, что наиболее вероятно для дедов, бывает очень комично для внуков: это правило почти не знает исключений). Эта книга голосует за ускорение процесса познания против ускорения процесса прогнозирования, в соответствии с мнением, что лучше жить с мощной наукой без футурологии, чем с футурологией без мощной науки. Поэтому она настаивает на убеждении, что надежнейшей гарантией будущего являются не нормативные панацеи, не придуманный в кресле план спасения мира, не рой сценариев, а непрерывно растущее знание – и опять же не то, что из года в год делает жизнь более удобной и поднимает жизненный уровень, а накопленное бескорыстно, обращенное ко всему, что существует, – знание чистое, с виду бесполезное. Потому что, похоже, мир этим отличается, что знания о нем, до сих пор за века не пригодившегося, просто нет. Поэтому единственным кризисом, каким занимается эта книга, является кризис роста познания. Футурология, согласно этой позиции, это суррогат, crash program{33}, немедленная мобилизация, временное положение, которое должно фрагментарно восполнить нам недостатки знания, поэтому прогнозы, как уже говорилось, относительно знания взаимодополняемы: тот, кто знает очень много, может тем самым одолеть любое будущее, а для того, кто почти ничего не знает, почти любой прогноз звучит катастрофически. Эта книга была задумана как взгляд в пространство возможностей, подлежащих овладению разумом. Не думаю, что в связи с возникшим потопом футурологических работ следует в ней что-либо изменять.
Закопане, июнь 1973 г.
Эссе
Фрэдди ЗОРИН
СТАРЫЕ ВЕЩИ
В тот день, перед тем как занять место в кресле пригородного поезда, Марк купил свежую газету. Так он делал всегда по дороге на работу. Оставлял автомобиль на стоянке возле станции и менял вид транспорта. Добираться таким способом было выгоднее во всех отношениях, включая и цену на бензин, и учитывая утренние пробки на магистралях. К тому же за время поездки можно узнать, о чем пишут в печатных изданиях. Внимание Марка на этот раз привлекли ответы читателей на заданный журналистами вопрос: «Как вы относитесь к старым вещам?» Тема опроса показалась Марку интересной. Быть может, потому, что сам он о старых вещах никогда всерьез не задумывался. Любопытно было узнать, что думают о них другие. Суждения на этот счет оказались разными. Это, собственно говоря, можно было предположить: сколько людей, столько мнений, хотя возможны и совпадения. А вот они, крайности:
Примечательным оказалось то, что оба этих подхода, как показало исследование, свойственны определенному числу и женщин, и мужчин. Причем под одной крышей живут пары, у которых в круг общих интересов старые вещи явно не вписываются. В одних случаях, как это выяснилось, муж незаметно освобождает жилплощадь от того, что не находит применения, а когда жена обнаруживает пропажу, бывает уже поздно. А в других – хранителем старых вещей выступает супруг, а супругу это раздражает, что и было высказано в ходе газетного опроса. В чем же смысл подобных публикаций? А в том, что читателям предлагается, своего рода, «костюм», сшитый по принципу «с миру – по нитке», с рекомендацией примерить его на себя. А «примерка» порою заставляет взглянуть не только в зеркало, но и в прошлое.
Вырос Марк в тесном, но не шумном дворике южного приморского города, где все знали всех и обо всех знали все. Жили бедно, и каждая вещь в доме служила, как правило, до тех пор пока не приходила в полную негодность. Игрушки, одежда и обувь переходили в пользование от старших к младшим, знаменитые швейные машинки и ножницы фирмы «Зингер» работали, не уставая, на несколько поколений. Ничего почти не выбрасывалось – иногда отдавалось что-то кому-нибудь из соседей. Правда, через пару дней после этого, в подаренной вещи вдруг возникала необходимость, что становилось предметом эмоционального разговора между хозяйственной бабушкой и набожным дедом. Дедушка говорил, что сожалеть о благородном поступке нельзя: добро, отданное в мир, добром и вернется. Чем же, попробуйте ответить, мог «поживиться» в дворике этом старьевщик? Но периодически, по какому-то составленному им для себя самого графику передвижения по городским кварталам, он оглашал привычную тишину чудовищным, с точки зрения литературного русского языка, выкриком: «Старый вищь покупаем!» И, представьте себе, с пустым мешком не уходил. Может быть, потому, что даже несколько рублей, добавленных к семейному бюджету после продажи за бесценок каких-нибудь тряпок из сундука, по счастью не тронутых молью, были всегда очень кстати.
На Марка скупщик барахла действовал пугающе. Худой, смуглолицый, морщинистый, с редкой бородкой он был для впечатлительного мальчика противовесом Старику Хоттабычу из любимой сказки, представляясь волшебником злым, принявшим облик старьевщика для темных дел. Марку казалось, что колдуя над попавшими в его руки вещами, которые раньше принадлежали другим людям, этот черный маг узнает их секреты и тайны – для того чтобы потом сильно навредить. И Марк каждый раз, заслышав протяжный голос старьевщика, умолял бабушку ничего ему не отдавать. Он наблюдал за тем, как выходил скупщик из квартир, в которые его зазывали, и Марку казалось, что в глазах старика видится злой, и даже адский блеск.
...Минули десятилетия. Зрелым уже мужчиной Марк с женой и двумя детьми уехал из города юности в другую страну, тоже поселился у моря, где иногда накатывались на него волны ностальгии, но не столь сильные, чтобы поманить вдаль и заставить снова менять судьбу. И в этой жизни тоже присутствовали персонажи далекого уже детства, хотя и вне замкнутого пространства двориков, которое не было здесь в традициях, разве что в исторической части древней столицы. А старьевщиками нового времени оказались арабы. С характерным для них акцентом выкрикивали они через громкоговорители на языке идиш: «Алте захн!», разъезжая на грузовичках времен чуть ли ни Британского мандата. И снова Марк не мог избавиться от мысли о том, что намерения у этих людей недобрые, что они больше высматривают, чем занимаются делом – скупкой старья. Одним словом, кроме недоверия, ничего другого к представителям этой профессии Марк не испытывал. Но если со старьевщиками можно было не иметь никаких дел, то со старыми вещами не контактировать было невозможно: они ведь всегда находятся рядом с обновами.
Ваза была из прочного белого немецкого фарфора. По форме напоминала она бочонок, но в отличие имела небольшое расширение кверху с отверстием, диаметр которого составлял около тринадцати сантиметров. Вазу украшал продольный и поперечный орнамент, а в середине с передней стороны красиво смотрелся выпуклый овальный венок из симметрично расположенных листьев. Сколько ей было лет, сказать трудно. А вот о том, как оказалась она в нашей семье, Марк знал по рассказу дедушки. Его отец, то есть прадед Марка, владел небольшой типографией в одном из городов Северного Кавказа. Среди его клиентов был богатый человек, образованный, интересовавшийся литературой и искусством, ездивший по делам в Европу. У него скопились вещи, которые в тех краях можно было увидеть только в его доме. Перед самой революцией 17-го года человек этот заглянул в типографию – попрощаться, сообщив, что оставаться в этой стране больше не может и спешно уезжает. Он попросил хозяина предприятия зайти к нему с сыном в тот же вечер, поскольку хочет оставить что-то в память о себе людям, выполнявшим самым лучшим образом его заказы и просьбы. Вечером в доме, который до этого служил образцом порядка, все было перевернуто. Большую часть гостиной занимали чемоданы, коробки, сумки и тюки. Но некоторые предметы были специально не упакованы – они предназначались для подарков, причем, как выяснилось, на выбор получателей. Прадед Марка готов был ограничиться чем-то одним (и на том спасибо), но покидавший Россию интеллигент сказал так:
Прадед и дед унесли тогда с собой эту самую вазу, а в придачу еще и два кувшина с цветной эмалью. На оба был нанесен традиционный китайский рисунок – извивающийся среди деревьев и диковинных цветов дракон. Далее, в «подарочный комплект» вошли две миниатюры – пейзажные работы неизвестного художника в рамках из красного дерева. Да и еще одна вещичка – рюмка ручной работы из черного сандала, инкрустированная тонким серебром. К Марку дедушкино наследство перешло от отца, и настал день, когда ваза, картины, кувшины и стаканчик прошли, разумеется, вместе со всем остальным скарбом, таможенный контроль. Не дама, как в известных стихах, а семья сдавала багаж, и без собачонки. Усталый таможенник (выбившийся из сил потому, что уезжавших было в ту пору слишком много), не стал особо придираться к «старью», издевательски спросив, указывая на фарфоровую вазу: