Вита Паветра – Кремовые розы для моей малютки (страница 3)

«Господи, какой же я истерик, оказывается. Не зря бабуля отговаривала идти в полицию — мол, не с твоей, дитё, тонкой душевной организацией там служить. Так и сказала: „с тонкой“, бг-г!» Он поневоле усмехнулся и покачал головой. Майкл Гизли — грубиян, медведь, не держащий острого или резкого слова ни в кулаке, ни в кармане, никого (и ничего почти!) не боящийся… и вдруг такие нежности.

В оконном стекле смутно отражалась его немелкая фигура, которую даже темная форма не могла сделать ни меньше, ни уже. «Эхе-хе», подумал Гизли. «Ты, парень, на себя в зеркало глянь. Не полицейский, а натуральный громила из подворотни. Громила-стажер. Что есть, то есть. И не отнять, че уж там уж. И все-таки бабуля права, смутился он. Глаз-алмаз, любого насквозь видит — ну, почти любого. Как она там? Небось, опять не спит, переживает, чаи пустые гоняет и шепотом святому Николаю нотации читает, вместо молитв… бг-г! Надо же, покачал головой Гизли, стоило подумать о бабуле — и ему полегчало. Самую малость… а все-таки. Тревога за ребят, разумеется, никуда не делась, но злиться, орать на Луну и махать кулаками, словом, психовать — вот совершенно расхотелось.

Гизли осторожно заглянул в соседнее помещение, «кладовку», где в данную минуту дрых его напарник. Разумеется, по негласному разрешению начальства, «дай вам Бог здоровьичка, г-н комиссар!». Гизли покосился на спящего Джона Доу. [i]Разумеется, у парня были нормальные имя и фамилия. Вот только выговорить эту иностранную абракадабру никто не мог. Никто, кроме господина комиссара. Поэтому, в ответ на возмущение бедолаги, другие полицейские только смеялись — кто втихаря, в кулак, а кто и в голос. Хлопали его по плечу: ничего-ничего, привыкнешь, бг-г! Это шутовское дружелюбие злило парня еще больше — и даже доводило до драки. Увы, неоднократно. За смелость и умение махать кулаками его стали уважать, но Джоном Доу — звать не перестали. Кличка прилипла намертво — еще и потому, что парень каждый раз дрался, как в последний. Будто перед неизбежной кончиной. Громила-стажер вспомнил — кто наградил бедолагу жуткой кличкой и прыснул от смеха. Разумеется, это был он. Майкл (Медведь) Гизли.

А все-таки хорошо, когда дежурят двое. Веселей, удобней. Одному — просто засада, поссать — и то нельзя отойти. Пропустишь телефонный звонок — любой, даже пустяковый, жди неприятностей. Господин суперинтендант не только орать будет, он и от жалованья кусок «откусит», нехилый такой кусок. Штраф, угу. И поделом… что я, идиот? Я же все понимаю. Поэтому с напарником дежурить — за счастье. Интересно, как там ребята, снова подумал Гизли. Уже в сотый раз за этот вечер — обманчиво спокойный. Они ушли на боевую операцию, несколько часов как ушли… а я сижу тут, как дурак.

Гизли отшвырнул блокнот и стал вертеть в руках карандаш. Сломал. Нет, черт меня подери! Невозможно сочинять стихи в такой обстановке — нет и еще раз нет! Чаю, что ли, выпить? Хотелось чего-то покрепче, но нет… увы-увы-увы. Гизли поставил чайник, и пока тот закипал и напевал рулады — пытался собрать воедино хоть несколько рифмованных строк. И тут засвистел чайник. Посвисти-посвисти, думал Майкл Гизли, лихорадочно заполняя бумагу неуклюжими строфами. Чайник, в очередной раз, свистнул как-то особенно залихватски, хулигански, а потом — выплюнул раскаленную пробку на стол, обдав незадачливого поэта брызгами кипятка.

— Своло-очь! — вполголоса заорал Гизли, шипя от боли и тряся ошпаренной кистью. — Что за дела?! В нашем отделе даже посуда — и та с уголовными замашками!

Холодная вода не спасла. Сломав и второй карандаш, Майкл Гизли вскочил и, в сердцах, пнул стул. Тот, с грохотом, отлетел к противоположной стене, ударился об нее и сломался.

Да что ж за ночь такая сегодня?! Гизли мерил шагами дежурку. Чай пить он передумал — с его сегодняшним «везеньем», чего доброго, весь в кипятке выкупаешься. Мысли вернулись к ребятам. Как они там? Скорей бы уже вернулись, целые, живые… ох, скорей! Сдохнуть можно от ожидания.

Надо опять срочно переключиться на стихи, срочно! Майкл Гизли любил стихи — разумеется, хорошие. И неважно, о чем они, лишь бы складно были написаны. Или как говорила его бабуля, в полном разуме докряхтевшая до 95-ти лет — «чтобы сердце и душу корябало». Иначе это не стихи, а просто буквы. И ты не поэт, а так… одно сплошное недоразумение. Ошибка Бога, позор семьи. Майкл Гизли бабулю нежно любил, уважал и во многом с ней соглашался. Поэтому к мерилу качества поэзии, ею сформулированному, относился с благоговением. Не меньшим, чем к «Уставу» родного Управления полиции.

«Все-таки хреново, когда дежурство выпадает на воскресенье.»

И тут его многоумные рассуждения прервал телефонный звонок. Очень неуместный, хотя и вполне ожидаемый в этот поздний вечер — если на первый взгляд. Звонила миссис Эванс — квартирная хозяйка его сослуживца и друга, Патрика О* Рейли. Говорит, что его пес внезапно оскалился и зарычал, а потом — страшно завыл. До того тоскливо, будто зарыдал — по-своему, по-собачьи. Ну, чисто по покойнику. От его воя и самой рыдать охота, а потом и, Господи, прости, вообще повеситься. Зачем звонит? Да предчувствие нехорошее, как бы чего не случилось, тяжело вздохнула миссис Эванс. Вздохнула, раза три извинилась: «…что от дела тебя, сынок, оторвала» — и положила трубку.

И тут Гизли понял: беда.

На него снизошло знание — как в древности на героев, отшельников или пророков. В голове, не переставая, звенело: беда-беда-беда! И не отменить, и не отвертеться. До этого вечера Майкл Гизли не проявлял себя, как провидец. Как говорится, Бог миловал. Что на него нашло сейчас — одному Всевышнему известно. Мрак и чернота медленно заполняли душу. Отмахнуться от происходящего, увы, не получалось. Безысходность давила будто камнем. Слова-то какие, невесело усмехнулся Гизли. О, как бы он хотел ошибаться… но какое-то странное чувство даже не подсказывало — криком кричало и злорадно кривлялось: «Ты прав, парень! Черт же тебя подери, как же ты прав!»

Гизли наклонился к мирно и так сладко («и совершенно бессовестно!») дрыхнувшему напарнику — и ткнул его в бок. Тот что-то забормотал, махнул рукой и снова захрапел. Гизли повторил свою попытку — теперь уже погрубее. И снова — ворчание, неразборчивое и сердитое, а потом — храп. Наконец, он не выдержал и треснул спящего по спине. Тот распахнул ничего не понимающие глаза и подскочил на диванчике. Пружины жалобно зазвенели.

— Че, совсем охренел? Да?! Нормально разбудить нельзя? Чочилось-то?

Гизли тяжело вздохнул.

— Нормально нельзя: Патрика убили.

Напарник зевнул, едва не вывихнув челюсть и потряс головой, пытаясь очнуться от дурного сна. Происходящее сейчас — это же сон, правда? Так ему казалось.

— Ребята вернулись?

— Нет. Но я и без них знаю, — мрачно произнес Гизли.

— А…э-э?

— Миссис Эванс звонила. Только что. Томас воет.

Напарник остолбенел. И, наконец, окончательно проснулся.

— Воет — ну, и че?

— Совсем дурак, что ли? — не выдержал Гизли.

— Сам дурак, — обиделся напарник. — Несешь хрень какую-то… хоронишь человека прежде времени. Вот щас он вернется — почти целый и живой, я тебе в глаз дам. Чувствует он…тьфу!

— Я не чувствую, я знаю. Вот в чем засада… понял, нет?

— Нет, — буркнул то. — Воет пес… ну, воет — и чего?

— Ничего. Ровным счетом ни-че-го, ничегошеньки, — усталым голосом произнес Гизли, а про себя подумал: «Как же я хочу ошибаться, черт меня подери…»

…Прошло два часа, парни вернулись и толпой ввалились в дежурку. Усталые, потные, грязные, в местами окровавленной одежде — они почему-то молчали. И, в наступившей тишине, чей-то голос негромко и медленно произнес:

— Убили твоего друга, Майкл.

И тонкая, как паутинка, ниточка надежды — за которую он до этой минуты держался, назло всему миру и вопреки здравому смыслу — оборвалась. Напарник смотрел на Гизли так, будто видел его впервые. Онемев от ужаса. И даже невольно отодвинулся, а потом и перекрестился. А кто-то, с горьким недоумением, хмыкнул:

— Надо же… сегодня Патрик впервые пропустил мессу. Небывалое дело.

На говорящего зашикали: «Молчи, идиот! Вечно как ляпнешь что… заткнись, сказано!»

Но тот не унимался:

— Послушайте… а кто такая Анна? Патрик выкрикнул это имя, перед тем как… ну, вы сами все видели. И еще что-то произнес, я не понял. Далеко сидел, да и не по-нашему, вроде. Похоже на латынь.

Полицейские устало переглянулись. Нашел, о чем спросить. Мало, что ли, баб у Патрика водилось.

— Лесли Неймана тоже убили. Полгода всего как сюда перевели, отличный парень… был. Вот подарок этим ублюдкам — сразу двоих полицейских завалить, опытных, не новичков. Легко, сдуру…тьфу! — говорящий выругался. — Представляю, как они обрадовались такому подарку.

…Парни умылись, переоделись и ушли домой. Стальная дверь дежурки опять закрылась.

Майкл Гизли задумчиво смотрел на стоящий перед ним на столе старенький телефон. Какой-то умник — служивший тут, в Управлении, задолго до его, Гизли, появления — додумался поставить корпус аппарата на кусок металла. Точнее, на поднос — явно стыренный из ближайшего бара. Удальцы-шутники набросали вокруг основания черного телефонного монстра всякой дребедени. Мелкой и металлической — шариков, старых монет, гаек и кривых гвоздей. Поднос был с высокими бортами, а каждый стремился добавить что-нибудь для большей гремучести. Внести, так сказать, свою лепту. Поэтому среди металлического хлама оказались сломанные зажигалки, кольца от курительных трубок, пару ключей и разобранных на части часовых механизмов, и еще какие-то сложноопределимые железные штучки.