Вита Паветра – Кремовые розы для моей малютки (страница 2)

— Знаете, док, а вот это странно. У других — угоняет, а его кралю будто не замечает. Брезгует что ли, бг-г?

Господин в черном пожал плечами.

— Скорее всего, просто очередь не дошла. Хочется верить — и не дойдет. Страшно подумать, друг мой, что будет, если «цыпочку» утром найдут в том же состоянии, как и другие… м-мм, жертвы угона.

— Пыльные, грязные, возможно, с царапинами или разбитой фарой, со взбесившимся спидометром…

— Именно так. Боюсь, друг мой, что тогда его со стоянки прямо ко мне доставят. А у меня, как назло, сейчас ни одного свободного места. Даже в «люксе». Скажу вам по-секрету, как старому другу и, кхм, постоянному клиенту — давно такого наплыва не было.

— Так это же отлично, док! Больше психов — больше прибыли на вашем счету. На хлеб с этой жирной французской пакостью — как ее там, фуа-гра? — точно хватит. На завтрак, обед и ужин. И красотку можно с ног до головы обмазать ею, а потом — облизать, медленно, с чувством, — мечтательно произнес господин в синем. Вздохнул и покраснел.

— Да знаю я ваши пристрастия. Кулинарные, кхм. Передо мной краснеть не надо, — усмехнулся господин в черном. — Главное, вовремя остановиться. И не кусать бедную девушку во все нежные места до крови.

— Ох, док…

— Что «док»? Второй раз я вас от полиции не отмажу, запомните. Вы же приличный человек, уважаемый бизнесмен — учитесь держать себя в руках.

Господин в синем понурился и закачал головой, как глиняный болванчик. Лицо его выражало полное раскаяние и смирение. Безоговорочное.

— Кстати, ко мне вчера привезли даму. Ваша «коллега» по диагнозу, почти.

— Как это? — поднял глаза господин в синем.

— Ох, нехорошо я поступаю, надо бы молчать, — вздохнул господин в черном. — Если бы не наше старое знакомство…

— Док, я — могила, закатанная в асфальт! Никогда, нигде и никому, слышите?!

— Верю-верю! Короче, за обедом подали пирожные, дама съела три штуки, тут ее и переклинило. Бросилась на мужа и покусала, до крови… еле оторвали. Кричала: «Не отнимайте у меня это пирожное! Сладкое, жирное, любимое! Дайте, дайте хоть кусочек! Хоть одну розочку… дайте, дайте!» Визжала, рыдала, выла. Трое слуг — и то еле скрутили «сладкоежку». А мужу озверевшей, кхм, дамы — тридцать три шва наложили. Забавно.

Господин в синем еще сильнее покраснел и быстро, на скорую руку, перекрестился.

— Вот же не повезло бедолаге, — вздохнул он.

— Удивительно другое, — прищурился господин в черном. — Ко мне стали поступать жертвы ночных кошмаров, обоего пола. Такое на первом приеме рассказывают — просто волосы дыбом. Очень, очень занимательно, — с удовольствием промурлыкал он. — Какая-то эпидемия в городе, кхм. И все до одного — уважаемые, состоятельные люди, вот уж кому и наяву, и во сне радость. Не жизнь, а мед. Не фабричные работяги, не прислуга, не официанты или поденщицы, не таксисты или метельщики и вокзальные грузчики, не уличные музыканты или няньки в приюте для подкидышей. Наконец, не бездомные нищие или проститутки. Хотя о чем я? Эти ко мне точно не попадут.

— Док, — осторожно перебил господин в синем. — А за какой шиш?

— Я не святой угодник, и моя клиника не для простолюдинов и нищих. Потому и процветает, — самодовольно произнес господин в черном. Он быстро, мелко перекрестился и трижды сплюнул через левое плечо. — Простонародью, друг мой, я бы и не стал помогать. Зачем? С точки зрения привилегированных классов, эти бедняги в кошмарах живут: кто от случая к случаю, а кто и постоянно там барахтается, им привычно. А что привычно — то нормально, сами понимаете. Впрочем, это уже не медицинская, а философская проблема.

— И нас с вами волновать не должна, — задумчиво сказал господин в синем.

— Абсолютно точно, друг мой!

Они переглянулись с усмешкой. И неторопливо побрели прочь, негромко и неспешно, даже лениво, переговариваясь. Предмет их разговора был на этот раз очень далек и от автомобилей, и от психиатрии, и от недостойных в своем ничтожестве людей.

На кустах, обрамляющих автостоянку, громко галдели воробьи. И ласточки кружили низко-низко, почти над их головами. Где-то там, в далекой вышине, собирались и теперь двигались к городу серые лохматые тучи. И вот уже первая капля упала на выпуклый, высокий лоб господина в черном. А за ней — вторая, третья, четвертая, пятая…

— В программе вечера — дождь, — усмехнулся господин в черном, раскрывая зонт. Большой и угольно-черный. Разумеется. — Прибавьте шагу, друг мой, сейчас ка-ак хлынет…

И, плюнув на солидность, они припустили бегом. Туда, где сверкала огнями торговая галерея — уже набитая битком: и покупателями, и праздными зеваками, и теми, кто по своей рассеянности забыл дома зонт.

Наконец, господин в черном и господин в синем достигли вожделенных ступенек. Оба раскраснелись и слегка запыхались от быстрого бега, но бога гневить — нет, не стоило. Как только они оказались под каменной крышей, позади рухнула стена воды. Не ливень — какой-то всемирный потоп! Устрашающее, но великолепное зрелище. Люди глазели на улицу, затаив дыханье и не в силах оторвать взгляд — кто с ужасом, а кто с восторгом. Дамы с детьми, служанками и собачками, важные господа и господа попроще, не столь значительные, старики с провожатыми, цветочницы с полупустыми корзинами — что не успели распродать, было украдено вездесущими мальчишками, продавцы обычной и святой воды — и тут не желающие упустить свою выгоду. Несколько монахинь из провинции. Несколько иностранцев — обоего пола, среднего достатка. И, наконец, охранник и двое полицейских. Равнодушных в этой пестрой, ни на мгновение не затихающей толпе, не было.

…За семь кварталов от автостоянки и галереи, в тени старых каштанов, стоял очень старый дом. Частный трехэтажный пансион. Он явно знавал и лучшие времена, но и сейчас был уютным, хотя и предельно скромным. Или как отзывались о подобных заведениях люди со средствами — «убогим».

Под самой крышей, в одной из трех каморок — бедно обставленной, практически, полупустой — лежал на кровати человек. Тот самый господин в сером. В пиджачной паре и замызганных ботинках. Казалось, на это жалкое, узкое ложе его швырнула какая-то неведомая злая сила. Швырнула бесцеремонно, как тряпичную куклу. И не только обездвижила, но и лишила слуха. Дождевые струи будто задумали продолбить дыру — и не одну! — и в черепице, и в камне, стучали, били, колошматили! Грохотали так, что хоть уши затыкай. Но человек на кровати — не реагировал, уши его были «запечатаны». Глаза его были полузакрыты, на губах — играла улыбка. Блаженство, неземное и бесконечное — вот что он сейчас испытывал. И будет испытывать еще… м-мм!.. некоторое время. На грязном половичке у кровати лежала выпавшая из ослабевшей руки коробочка. Картонная коробочка, обрамленная бумажными кружевами.

Далеко за полночь, в неказистом домике на территории автостоянки «Райские кущи», томился охранник. И наблюдал, как за окнами то и дело подмигивал в ночи синий огонек. И вот еще один, и еще… десятка три отсюда можно насчитать, если не полениться. Может, и больше.

— Спят наши синеглазки, — с нежностью произнес охранник. — Интересно, снится им что-нибудь и если да, то что?

Он с тоской глянул на остывающий кофе. Щас бы пивка — темного, бархатного. Или вискарика глоток. Но лучше — два… нет, не глотка, стакана, хе-хе. Нельзя. Ни один, ни два — учуют, с работы попрут, а это невесело. И спать охота, хоть ты спички в глаза вставляй. «За те деньги, что я вам плачу — вы мне еще в ножки должны кланяться, Сименс! А не бухтеть о добавке. Будете надоедать — и то, что есть, урежу. Я найду, за что. Дождетесь!»

«Чтоб тебя воши заели, жадная ты сволочь. Будто курица, все под себя гребешь, тьфу!», думал охранник. От огорчения его потянуло на философию. «Вот почему так — если работа приятная, то жалованье — дрянь, и начальство — дерьмо? Хотел бы я знать, почему? Почитать бы блаженного Августина — у квартирной хозяйки где-то валяется томик. Сам видел. Да толку с того? Читай, не читай — ни хрена не понять. Обойдусь!» Охранник отпил глоток остывшего кофе, скривился и вылил остатки в окно. Взгляд его вновь упал на авто. «Синеглазушки мои. Одна радость — вы, покруче любой философии будете. И толковать здесь нечего.»

Глава 2

«Луна плавала среди облаков —

Как обмылок в грязной пене».

Майкл Гизли — для своих «Гризли» или попросту «Медведь», стажер Управления полиции, сидел в дежурке. Прочитав эти строки, он отложил купленный накануне томик и, с тоской, уставился на небо. Как будто искал там вещественные доказательства, вынудившие неизвестного ему поэта написать вот это вот… хм, словесное непотребство. И он их нашел, выглянув в окно. Красавица Луна — возлюбленная поэтов всех времен и народов, серебряная монета вечности, светильник Бога — и впрямь плавала среди облаков, как обмылок. И в очень грязной пене. Гризли даже негромко застонал от досады.

— Чего пялишься, дура?! — со злостью рявкнул он. — Ребята там, а я здесь. Кого-то из них сегодня убьют — а я здесь, твою мать! здесь! и помочь ничем не могу… поняла ты, дура ты круглая, идиотская?!

Он шарахнул по столу кулачищем. Стоящие на нем чашки и стаканы жалобно зазвенели. Один покатился по гладкой поверхности, упал и разбился вдребезги. Так и чья-то жизнь сегодня разобьется, подумал Гизли. А, может быть, уже того… разбилась.