Висенте Ибаньес – Куртизанка Сонника. Меч Ганнибала. Три войны (страница 55)

И он рассказал, что они часто сходились, беседовали о международных отношениях, но о каких-либо враждебных замыслах ему ничего не известно.

Ни один мускул не дрогнул на лице суффета, и он спокойно до конца выслушал показания Гулы и только потом заметил:

— По-видимому, многое ускользнуло у тебя из памяти; я даю тебе день сроку, чтобы ты без помех, в тиши подземелья мог припомнить все обстоятельства. Быть может, к утру ты что-нибудь и припомнишь... Отведите его в номер первый!

С этими словами суффет поднялся. Гула был помещен в темницу, находившуюся в подземелье дворца. За ее наружной стеной слышался плеск воды; воздух проникал в это темное сырое помещение только через высоко лежащее отверстие, выходящее на внутренний двор. Вся «мебель» этого страшного места состояла из брошенного на пол снопа соломы. Пища соответствовала помещению — ее было достаточно ровно настолько, чтобы не сразу уморить человека голодом, а постепенно привести к смерти от истощения. Заточенный богач в отчаянии сулил своему тюремщику, приносившему ему скудную пищу, огромные суммы, если он выпустит его; но тот не отвечал,— возможно, что он был нем. Правительство Карфагена умело подбирать слуг.

На следующий день на допросе Гула рассказал довольно много, но, разумеется, не самое важное, и всю вину постарался свалить на своих сообщников.

— Твоя память все еще тебе изменяет, но она вернется!.. Пусть его отведут в номер второй.

Эта темница была вышиной всего в четыре фута, так что заключенный не мог даже встать, а должен был сидеть или лежать на голом каменном полу, потому что не было даже соломы. Мучения Гулы в этой тесной темнице были настолько велики, что он решил во всем сознаться, хотя и знал, что суффет неумолим и в силу своих полномочий может предать его любой казни: распять, обезглавить, посадить на кол, утопить, зарезать или побить камнями.

Через сутки Гула, совершенно разбитый, снова предстал перед своим судьей. Тот обратился к подсудимому с такими словами:

— Вот орудия пытки, щипцы лежат уже в огне и раскалены докрасна, но я неохотно применяю эти орудия. Ганнибал, наверно, не будет так церемониться с Юбой, но с тобой, пожалуй, мы обойдемся без них!

До пытки дело не дошло. Гула сознался.

После расследования суффет объявил ему, что его пошлют в Таре на очную ставку с Юбой, а пока, прибавил он, ему можно облегчить заключение и поместить в номер пятый.

В течение месяца искали Капузу, но не нашли: он бежал в Рим.

Гула в оковах, под надежным конвоем, был отправлен в Новый Карфаген и препровожден в лагерь под Сагунтом. Ганнибал изумился, узнав из донесения, какую роль играл Юба. И этот заговорщик был взят под стражу, но следствие и наказание были отсрочены до взятия осажденного города.

Бой под Сагунтом длился без перерыва. Граждане совершали невероятные подвиги; под лучами палящего солнца, ночью, при свете факелов работали буквально все: мужчины, женщины и дети возводили новые стены, укрепляли старые, рыли рвы, ковали оружие... Все были воодушевлены одной мыслью — за свободу пожертвовать всем и, если суждено, даже жизнью.

Осаждавшие, в свою очередь, были довольны: голод заставит сагунтинцев в конце концов сдаться.

Прошло больше полугода, прежде чем Сагунт был взят. Борьба была жестокая, кровавая, каждую улицу, каждую площадь приходилось брать с боем, каждый дом приходилось штурмовать, и наконец в руках сагунтинцев осталась только высоко расположенная и неприступная крепость.

Однажды ночью во время длительного перерыва, предшествовавшего последнему штурму, в лагерь Ганнибала явились двое граждан и представили ему условия, на которых они готовы сдать крепость.

— Если бы вы так говорили со мной восемь месяцев тому назад,— возразил вождь карфагенян,— я поставил бы вам гораздо более выгодные условия, чем вы теперь желаете. Ведь мы отнюдь не стремимся опустошать города, ввергать народ в нищету: наоборот, куда бы мы ни пришли, мы всюду насаждаем и поднимаем земледелие, скотоводство, добычу металлов, ремесло и торговлю; народ должен благоденствовать — его богатство усилит славу Карфагена. Не прошло еще и двадцати лет с тех пор, как мы завоевали Таре, а оглянитесь вокруг, посмотрите на страны, подвластные Карфагену,— что видите вы? Старые города стали богаче и больше, возникли новые, повсюду пролегли дороги; там, где это выгодно, устроены гавани, открыты многочисленные рудники, введены налоги, равные для всех, никого не обременяющие и приносящие большие доходы. Могут ли жители Иберии быть недовольны нашим господством? И вы могли бы воспользоваться подобными преимуществами, но вы не пожелали этого. Теперь дело обстоит иначе. Вы заставили меня в течение долгих семи месяцев вести кровопролитную войну, тысячи моих воинов сложили в ней свои головы, теперь ваши силы истощены, вы чувствуете свою слабость,— но теперь вы не можете ставить условий, и я на них не пойду. Вам остается одно: сдаться на нашу милость!..

Этот ответ поверг весь город в уныние, хотя иного едва ли можно было ожидать.

— Он хочет овладеть нашим золотом,— говорили богачи,— но ничего ему не достанется, пусть лучше пламя все пожрет!

Они собрали в кучу предметы роскоши, богатое одеяние и подожгли все это. Пламя этого гигантского костра еще не погасло, как страшный гром потряс землю, и столб густой пыли поднялся кверху: пуны взорвали самую большую башню. Через минуту послышалась боевая музыка пунических труб, и Ганнибал ворвался в крепость со своим торжествующим войском; еще один отчаянный натиск, и карфагеняне овладели городом.

В добычу победителям досталось все имущество горожан — деньги, оружие, драгоценности. Она была так велика, что Ганнибал отправил в Африку огромный груз золота и драгоценностей: колец, цепей, различных украшений, драгоценной утвари, оружия, украшенного слоновой костью и жемчугом.

Карфаген ликовал без конца, прославляя полководца, который не только не нуждался в деньгах для ведения войн, а еще сам доставлял городу несметные богатства.

К побежденным Ганнибал отнесся милостиво; прошло немного времени, напуганные жители успокоились, и жизнь стала входить в прежнюю колею; сагунтинцы понемногу пришли к убеждению, что и под властью Карфагена они могут счастливо жить.

Война кончилась, и Ганнибал стал думать о возвращении в Новый Карфаген. Ему, однако, предстояло еще совершить акт правосудия.

Сподвижники Ганнибала и знатнейшие граждане Сагунта собрались вкруг вождя, когда привели Юбу в цепях. Ганнибал прямо приступил к допросу— Нам известна твоя измена, известны твои коварные замыслы в мельчайших подробностях; твой соучастник, Гула, схвачен и уже подвергся допросу. Тебе не удастся нас обмануть, потому лучше сознайся!

«Как бы вы ни были ловки,— подумал про себя Юба,— меня вы не поймаете. Мне говорят, что мой соучастник сознался для того, чтобы я выболтал все. Нет, Гула не дастся вам в руки, и от меня вы ничего не узнаете».

Однако, когда ему показали Гулу, его надежды исчезли, и орудия пытки оказались излишними: заговорщики, допрошенные в отдельности, раскрыли в своих показаниях полную картину преступного заговора. В день объявления приговора преступники были введены в зал с завязанными глазами. После короткого вступления Ганнибал объявил им:

— Слушайте, каким наказаниям намерены вас подвергнуть мои соратники! А вы, мои друзья,— прибавил он, обращаясь к своим людям,— говорите по очереди, какая участь должна постичь изменников!

— Кто продал родину врагу,— воскликнул первый,— тот пусть будет привязан к столбу и пронзен копьем!

— Того следует побить камнями! — прозвучал приговор второго.

— Кто нарушил клятву,— произнес третий,— тот должен быть растоптан слонами!

— Пусть его растерзают ливийские львы! — предложил четвертый, а пятый требовал, чтобы он умер под пытками.

— Кто бросит камнем в собственную мать,— вставил свое слово шестой,— должен быть прикован к каменной плите и помещен в подвал, который будут понемногу наполнять водой, чтобы смерть с каждым днем постепенно придвигалась к нему!

Смертельная бледность покрыла лица осужденных, когда они услышали приговор; затем Ганнибал снова обратился к Гуле и спросил, не имеет ли он чего сказать.

— Я не пуниец,— ответил Гула, гордо выпрямившись,— я из Мавритании, я родину не предавал, я лишь отомстил за нее тому, кто убил моих родителей и мою сестру!

Этот смелый ответ придал мужества Юбе, и он в свою очередь сказал:

— Я ливиец, я не кидал камнями в собственную мать! Нет, я боролся за свободу моего народа... Я содействовал гибели Гамилькара и Газдрубала, то было возмездие за бесчеловечную позорную смерть моих братьев!..

Полководцы с изумлением переглядывались, слушая подобные речи, но Ганнибал спокойно возразил:

— Если бы вы выступили против нас в открытой схватке, мы уважали бы вас! Но ты, Юба, добровольно вступил в войско моего отца, клялся ему в верности и потом изменил, ты — клятвопреступник. А тебя, Гула, кто звал в Карфаген? Разве ты не обещал служить городу и повиноваться? Ты отдался под его покровительство и отплатил изменой?! Но вы умрете менее жестокой смертью!..

Через два дня после суда загремела военная музыка, войско собралось в полном вооружении, всё сагунтинцы всполошились. Перед городом построились большим четырехугольником войска, в восемь рядов один за другим: два ряда пехоты стояли на коленях, за ними два ряда в обычном строю, затем два ряда всадников и наконец два ряда слонов. Войска заняли три стороны четырехугольника, четвертая была занята гражданами. В середине замкнутого пространства видны были две небольшие ямы, тут же были сложены длинные поленья и, наконец, два больших деревянных креста.