Висенте Ибаньес – Куртизанка Сонника. Меч Ганнибала. Три войны (страница 48)

Они вышли из Сагунта через каменную часть и двинулись при зареве пылающего города к лагерю осаждающих.

Когорта кельтиберийцев, спешившая в Сагунт, была разрознена и смята этим ураганом отчаянных людей, бежавших, нагнув головы. и врезаясь во встречающиеся препятствия. Но несколько дальше им попались новые отряды, подступавшие к городу, получив известие о вылазке, и они натыкались на стену щитов. Однако борьба один на один уже не была под силу сагунтинцам. Обессиленные люди не могли устоять против натиска. Кельтиберийцы рубили без малейшего милосердия своими обоюдоострыми мечами, и эта пестрая толпа ослабевших мужчин, женщин и детей быстро растаяла.

В то время как Актеон боролся, закрыв лицо щитом и подняв меч кверху, с двумя сильными солдатами, он увидел, что Соннику поразил в голову удар кинжала, и она выпустила оружие, стараясь последним усилием выпрямиться.

— Актеон! Актеон! — воскликнула она в эту минуту, забыв свою горечь против него и чувствуя, что вместе с подошедшей смертью к ней вернулась вся горячность прежней любви.

Она упала ничком на землю. Грек хотел подбежать к ней, но в это самое мгновение у него зазвенело в ушах, как будто об его череп ударилась целая скала. Он почувствовал в боку холод железа, пронзившего его тело, в глазах у него потемнело, будто он летел с высоты в бездонную, мрачную пропасть, до конца которой никогда нельзя было достигнуть, и он упал...

Грек очнулся. Его грудь давила как будто гора. Он не сознавал, действительно ли он жив. Тело отказывалось повиноваться ему. Только с болезненным усилием ему удалось открыть глаза и неясно сообразить, почему он очутился там, где лежит.

Наконец он понял, что гора, давившая ему грудь, была телом огромного солдата. И Актеон вспомнил, что в ту самую минуту, как он почувствовал, что летит в таинственную темноту, он всадил меч в тело этого воина.

Он огляделся. При багровом свете как бы бесконечно занимающейся зари он увидел сверкавшую на земле массу оружия и заметил разбросанные, а местами наваленные в кучу трупы в странных позах, приданных им последними предсмертными содроганиями.

Вдали горел город. Темные, обезображенные здания выступали из-за языков пламени, на фоне которого дрожа обрисовывались стены Акрополя.

Актеон вспомнил все. Этот город — Сагунт: из него доносились крики победителей, бегавших по улицам, покрытых кровью, зажигая еще не горевшие дома, разъяренные против населения, поглощенного только истреблением своих богатств, убивая всех встречавшихся на пути и приканчивая раненых.

Отдав себе отчет во всем этом, он осознал, что еще жив, но скоро умрет. Он чувствовал это по чрезвычайной слабости, овладевшей им, по смертельному холоду, пронизывающему все тело, и сознание теплилось в его уме только как слабый огонек...

А Сонника? Где же Сонника?.. Его последним желанием было добраться до ее трупа, который, вероятно, был поблизости. Он хотел поцеловать ее, как поцеловал ее рабыню — отдать ей эту дань прежде, чем умрет. Но когда он, сделав последнее усилие, поднял голову, он почувствовал, что лицо его залила горячая липкая жидкость. Он истекал кровью.

В эту минуту неясно, как будто в мимолетном сне, он увидел черного кентавра, скакавшего по трупам и смеявшегося с адской радостью, глядя на горящий город.

Кентавр проскакал мимо Актеона. Копыта его коня ушли в тело кельтиберийца, лежавшего на груди грека. И при свете пожара последнему показалось, что он узнает всадника.

То был Ганнибал. Без шлема на голове, весь охваченный торжеством победы, он скакал на черном, как ночь, коне, казалось, разделявшем ярость своего всадника, топтавшем, попиравшим трупы и развевающим своим хвостом по полю остатки битвы... А греку он показался фурией, вышедшей из ада за его душой.

Перед ним мелькнуло лицо Ганнибала, оживленное гордой улыбкой жестокого самодовольства. Его величественный и непреклонный вид напомнил Актеону одно из карфагенских божеств, милосердие которого можно было вызвать только принося на его алтарь человеческие жертвы.

Ганнибал смеялся, ликуя, что наконец этот город, под стенами которого он простоял восемь месяцев, в его руках. Теперь уже ничто не помешает развитию его смелых планов!

Грек уже не видел больше ничего. Его поглотила вечная ночь.

Ганнибал поскакал вдоль стены города и, видя, что со стороны моря занимается яркая полоса зари, остановил лошадь. Глядя на восток, он протянул руку, как бы желая простереть ее дальше голубой линии горизонта, и крикнул с угрозой, как бы обращаясь к невидимому врагу перед тем как устремиться на него:

— Рим! Рим!

 Карл Оппель

Меч Ганнибала

Текст печатается по изданию: Карл Оппель,

«Меч Ганнибала», роман С.-Петербург, 1913 г. Издательство Гранстрема

Новая редакция: издательство «Octo Print» 1994 г.

Редактор В.И. Кузнецов

ГЛАВА I. КЛЯТВА

— Отец, возьми меня с собой! Я не хочу остаться в Карфагене, когда ты уйдешь в поход! — молил отца маленький Ганнибал.

— Я не могу взять тебя с собой! — возразил серьезно Гамилькар.— Мы отправляемся не на прогулку, а в тяжелый поход, в котором девятилетнему мальчику не место! Я не хочу тебя подвергать трудностям и лишениям походной жизни!

Но мальчик не унимался и продолжал умолять отца:

— Дорогой отец, испытай меня! Ты увидишь, я все перенесу; я могу маршировать, бегать, лазать, кормить лошадей и слонов, чистить панцири и шлемы!

— Нет, это невозможно! — возразил Гамилькар.— Зной, ливни, голод, жажда, тяжелые и продолжительные переходы без отдыха и сна, все это быстро расстроит твое здоровье. Ты сам скоро стал бы жаловаться на все эти лишения, а помочь тебе мы все-таки не могли бы. Что мы тогда будем с тобой делать?

— Отец,— заметил серьезно Ганнибал, и большие темные глаза его засверкали,— испытай меня, и если я начну жаловаться, брось меня в море!

Гамилькара радовало, что сын его проявлял такую силу воли, но он тем не менее сказал:

— Ты не должен быть полководцем, займись дома торговыми делами и предоставь другим копье и меч!

— Не хочу оставаться дома,— возразил мальчик,— хочу сделаться таким же героем, как мой отец!

— Тебя ослепляет пурпуровая тога,— заметил Гамилькар,— блестящий шлем с развевающимися перьями и золотая цепь! И когда ты видишь меня на коне, в полном вооружении, как полководца, перед которым преклоняются тысячи народа и с ликованием встречают победителя, у тебя, вероятно, сильнее начинает биться сердце, и ты сам также желаешь испытать все это! Но счастье изменчиво, и часто в бою гибнут самые доблестные воины!

Сто лет тому назад (340 до Р. X.) мы, карфагеняне, сражались в Сицилии против сиракузцев. Чтобы напасть на врага, который расположился по другую сторону реки, нам пришлось переходить ее в брод, но не успели мы дойти и до середины реки, как разразилась ужасная буря. Черные тучи заволокли все небо, засверкала молния, и раздались оглушительные раскаты грома, а затем хлынул страшный ливень с крупным градом, который ураган гнал нам в лицо, совсем ослепляя нас, между тем как врагам нашим град бил в спину, и они не так страдали от непогоды. В реке образовалась невообразимая толчея — пехотинцы, конница, обоз смешались в кучу — а вода прибывала с неимоверной быстротой, и в ее водоворотах гибли люди и кони.

Но в нашей армии был «священный отряд» в две с половиной тысячи человек; он отступил на находившийся вблизи холм и защищался с необычайным мужеством.

— Сдавайтесь! — кричали им враги.— Сами боги предрешили вашу судьбу; не миновать вам плена!

Но карфагеняне продолжали храбро отбиваться и ответили:

— Если нам суждено умереть, мы все до последнего умрем.

И все они пали до последнего геройской смертью!.. А ты, Ганнибал, мог ли бы ты поступить, как они?

— Да, отец, мог бы! — воскликнул мальчик, гордо выпрямившись перед отцом и глядя ему в лицо сверкающими глазами.

— Я был уверен, что ты ответишь так! Яблоко не далеко откатывается от дерева. С помощью Ваала ты со временем будешь яркой звездой для нашей родины и страшным богом Мелькартом для наших врагов! Сейчас я покажу тебе меч, изготовленный для тебя, который ты со временем будешь употреблять во славу Карфагена. Перед отъездом я вручу его своему управителю, который будет воспитывать тебя, научит владеть оружием, а когда ты подрастешь и окрепнешь, пришлет тебя ко мне с этим мечом!

Гамилькар открыл шкаф и вынул оттуда меч, украшенный золотом и драгоценными камнями, великолепие которого совсем ослепило мальчика.

Ганнибал обнял колени отца и стал молить его:

— Дай мне этот меч теперь, сейчас, и возьми меня с собой! Я хочу учиться только у тебя!

В эту минуту тяжелая, украшенная золотой бахромой занавесь откинулась, и вошли восемь полководцев Гамилькара, который поспешно спрятал прекрасный меч в шкаф и, приказав сыну удалиться, просил товарищей присесть.

— Я пригласил вас сюда, чтобы ознакомить с планом похода,— сказал Гамилькар.— После заключения мира Рим вызвал возмущение против нас среди наших двадцати тысяч наемников, и нам стоило много жертв не покорить, а уничтожить эти полчища; но великая богиня Танит не покинула нас, мы всюду победили, и теперь Карфаген богаче и могущественнее, чем был раньше!.. В годину бедствий граждане удостоили меня неограниченными полномочиями предпринимать все необходимое для блага нашей родины. И я использовал эти полномочия; но все, что сделано до сих пор, только приготовления к великой и трудной работе. Вероломный Рим вытеснил нас из Сицилии, и пока у нас нет надежды снова укрепиться там! Но взамен потерянного мы постараемся сторицей вознаградить себя в другом месте. Теперь я сообщу вам мой план: вся наша армия направится на запад, и в том же направлении вдоль берега поплывет весь флот. Все племена, которые встретятся нам на пути, должны подчиниться нам, а когда мы достигнем скал Абильских и Кальпы (горные цепи на африканском и испанском берегах по обе стороны Гибралтарского пролива), мы переправимся в Таре и будем забирать там одну область за другой, увеличивая таким образом наше царство. Затем для нас наступит наконец тот день, когда мы можем посчитаться с вероломными правителями берегов Тибра. Это будет день решительной битвы Карфагена с Римом, ибо обоим нет места на земле, и один из них должен погибнуть.