Несмотря на эту предусмотрительность, по утрам они предпочитают поспать подольше, даже после того, как их разбудят. Однако Розамунда вскакивает и расталкивает Филлис.
– Филлис, мы опоздаем на завтрак.
Видимо, в этом аргументе заключалась какая-то сила, потому что Филлис немедленно встала и молча начала одеваться. Несмотря на поспешность, они тщательно подобрали наряды и ловко облачились в них, а результат был поочередно оценен каждой сестрой, прежде чем обе спустились вниз. Часы пробили девять, когда сестры спустились к завтраку; отец уже был там – он небрежно поцеловал каждую из дочерей, протянул чашку, чтобы ему налили кофе, прочел газету и исчез. Это была молчаливая трапеза. Леди Хибберт завтракала в своей комнате; однако после завтрака дочери должны были заглянуть к матери, чтобы получить распоряжения на день, и пока одна писала для нее заметки, другая отправилась обсудить с кухаркой меню на обед и ужин. К одиннадцати они временно освободились и встретились в комнате для занятий, где младшая сестра Дорис, шестнадцати лет отроду, писала сочинение о Великой хартии вольностей18 на французском языке. Стенания о том, что ее отвлекают – она уже давно мечтала о высшей оценке, – не были приняты во внимание.
– Мы посидим здесь, потому что больше негде, – отметила Розамунда.
– Не думай, что мы здесь ради твоей компании, – добавила Филлис.
Эти замечания были произнесены без злости и звучали обыденно.
Однако из уважения к сестре Филлис взяла томик Анатоля Франса19, а Розамунда открыла «Греческие исследования» Уолтера Патера20. Несколько минут они читали молча; затем в дверь постучала запыхавшаяся горничная и сообщила, что «ее светлость желает видеть юных леди в гостиной». Они застонали; Розамунда предложила пойти одной; Филлис отказалась – лучше уж страдать вместе, – и, гадая, какими будут поручения, угрюмые, они спустились вниз. Леди Хибберт нетерпеливо ждала их.
– О, наконец-то вы здесь! – воскликнула она. – Ваш отец прислал сообщение, что пригласил мистера Миддлтона и сэра Томаса Кэрью на обед. Ну разве это не доставит нам хлопот? Ума не приложу, что побудило вашего отца пригласить их, а ведь для обеда еще ничего не готово, и я вижу, Филлис, что ты еще не расставила цветы. Розамунда, я хочу, чтобы ты позаботилась о чистой шемизетке21 для моего бордового платья. Боже, как легкомысленны мужчины!
Дочери привыкли к подобным выпадам в адрес отца; в целом они занимали его сторону, но вслух об этом не говорили.
Они молча разошлись по своим делам: Филлис нужно было сходить за цветами и прикупить еды, а Розамунда села за шитье.
Они едва успели переодеться к обеду, но в 13:30, розовощекие и улыбающиеся, вошли в помпезную гостиную. Мистер Миддлтон был секретарем сэра Уильяма Хибберта – молодым человеком с определенным положением и перспективами, которого, по определению леди Хибберт, можно и поощрить. Сэр Томас, чиновник из той же конторы, что и отец семейства, был солидным мужчиной, страдавшим подагрой, – красивой, но незначительной шахматной фигурой на доске.
За обедом между мистером Миддлтоном и Филлис завязалась оживленная беседа, тогда как старшие говорили обычные банальности своими звучными глубокими голосами. Розамунда по привычке сидела молча; она увлеченно размышляла о характере секретаря, который вполне мог стать мужем ее сестры, и с каждым его новым словом проверяла свои прежние догадки. По молчаливому общему согласию мистер Миддлтон был добычей ее сестры; Розамунда не посягала на него. Если бы кто-то прочел ее мысли, пока она слушала рассказы сэра Томаса об Индии 1860-х, то обнаружил бы, что Розамунда погружена в какие-то заумные расчеты; «малыш Миддлтон», как она его называла, был не так уж плох и обладал умом; еще она понимала, что он хороший сын и что из него выйдет неплохой муж. К тому же он обеспечен и может сделать карьеру. Вот только ее психологическая проницательность подсказывала, что он узколобый, без намека на воображение или интеллект в том смысле, в каком она их понимала; к тому же Розамунда достаточно хорошо знала свою сестру и догадывалась, что та никогда не полюбит этого деятельного, энергичного человечка, хотя и будет испытывать к нему уважение. Вопрос заключался в том, надо ли выходить за него замуж? Сэр Томас как раз дошел до убийства лорда Мейо22, и пока ее губы шептали охи и ахи от ужаса, глаза посылали на другой конец стола сигнал, как бы говоря: «Я сомневаюсь». Если бы она утвердительно кивнула, сестра пустила бы в ход те приемы, с помощью которых ей уже удалось добиться множества предложений руки и сердца. Однако Розамунда еще недостаточно хорошо знала Миддлтона, чтобы принять решение. Она молча отправила свой сигнал: «Продолжай игру».
Вскоре после обеда джентльмены откланялись, и леди Хибберт собиралась прилечь. Перед уходом она подозвала к себе Филлис.
– Ну, моя дорогая, – сказала она с большей нежностью в голосе, чем обычно, – тебе понравился обед? А мистер Миддлтон? – Она потрепала дочь по щеке и пристально посмотрела ей в глаза.
В глазах Филлис промелькнуло раздражение, и она вяло ответила:
– О, неплохой человечек, но чувств не вызывает.
Леди Хибберт тут же изменилась в лице: если раньше она казалась благодетельной кошкой, из филантропических побуждений играющей с мышью, то теперь это был настоящий зверь, представляющий серьезную опасность.
– Помни, – отрезала она, – так не может продолжаться вечно. Постарайся быть немного менее эгоистичной, моя дорогая. Даже откровенная брань не могла бы прозвучать неприятнее.
Она удалилась, а девушки посмотрели друг на друга, выразительно скривив губы.
– Я ничего не могла с собой поделать, – сказала Филлис, издав смешок. – А теперь давай передохнем. Ее светлость не захочет нас видеть до четырех.
Они поднялись в классную комнату, которая теперь была пуста, и уселись в глубокие кресла. Филлис зажгла сигарету, а Розамунда посасывала мятные леденцы, как будто те способствовали размышлениям.
– Ну, моя дорогая, – сказала наконец Филлис, – что делать-то будем? Уже июнь, а родители дали мне время только до июля; малыш Миддлтон – единственный вариант.
– Кроме… – начала Розамунда.
– Нет, даже думать о нем не стоит.
– Бедняжка Филлис! Ну, он неплохой человек.
– Порядочный, трезвый, честный, трудолюбивый. О, из нас, наверное, получилась бы образцовая пара! Ты должна жить с нами в Дербишире.
– Ты можешь найти кого-то получше, – продолжила Розамунда с важным судейским видом. – Хотя они долго ждать не будут. – Имелись в виду сэр Уильям и леди Хибберт.
– Отец вчера спросил меня, что я буду делать, если не выйду замуж. Я не нашлась, что ответить.
– Да, нас явно готовили к браку.
– Ты могла бы заняться чем-нибудь получше. А я-то дура, так что неважно.
– А я считаю, что нет ничего лучше брака, если тебе, конечно, позволено выйти за того, за кого хочется.
– О, я знаю: это чудовищно. Но от фактов никуда не денешься.
– Миддлтон, – коротко ответила Розамунда. – Сейчас он твой факт. Он хоть что-то значит для тебя?
– Ничего.
– Ты могла бы выйти за него замуж?
– Только если ее светлость меня заставит.
– И все же это какой-никакой выход из положения.
– Что думаешь о нем? – спросила Филлис, которая могла принять или отвергнуть любого мужчину, руководствуясь советом сестры. Розамунда, обладавшая проницательным и цепким умом, питала его исключительно сведениями о людских характерах, а поскольку ее наука почти не была запятнана личными предрассудками, то выводы Розамунды в целом заслуживали доверия.
– Он очень хорош, – начала сестра, – моральные качества превосходны; мозги в порядке; в жизни он, конечно, преуспеет; ни капли воображения или романтики; он будет с тобой очень справедлив.
– Короче говоря, мы были бы достойной парой, похожей на наших родителей!
– Вопрос в том, – продолжила Розамунда, – стоит ли терпеть еще один год рабства, пока не появится кто-то другой? И кто может быть следующим? Симпсон, Роджерс, [Лестер?].
При каждом имени ее сестра корчила гримасу.
– Вывод напрашивается сам собой: тяни время и поддерживай видимость.
– О, давай наслаждаться жизнью, пока есть возможность! Если бы не ты, Розамунда, я бы уже десять раз вышла замуж.
– Ага, и оказалась бы в бракоразводном суде, моя дорогая.
– Право, я слишком респектабельна для этого. Без тебя я очень слаба. А теперь давай поговорим о твоих делах.
– Мои дела подождут, – решительно заявила Розамунда. И обе молодые женщины обсуждали характеры своих друзей с некоторой проницательностью и немалым милосердием, пока не пришло время снова переодеться. Однако две особенности их разговора заслуживают внимания. Во-первых, они с большим почтением относились к интеллекту и ставили его во главу угла в своих изысканиях; во-вторых, всякий раз, когда они подозревали у кого-то несчастливую семейную жизнь или безответную привязанность, даже в самых неприглядных случаях их суждения неизменно оставались мягкими и сочувственными.
В четыре часа они с леди Хибберт отправились наносить визиты. Процесс заключался в том, что они торжественно ездили от одного дома к другому, где ужинали раньше или надеялись поужинать в будущем, и вкладывали две-три визитные карточки в руку слуги. В один из домов они зашли, выпили по чашке чая и ровно пятнадцать минут говорили о погоде. После этого они медленно ехали по парку в процессии парадных карет, которые в этот час обычно движутся мимо статуи Ахилла23 в пешем темпе. На лице леди Хибберт была неизменная улыбка.
