Вирджиния Вулф – Полное собрание малой прозы (страница 4)

К шести часам они вернулись домой и застали сэра Уильяма за чаем с пожилым кузеном и его женой. С этими людьми можно было не церемониться, и леди Хибберт решила прилечь, оставив дочерей расспрашивать, как поживает Джон и оправилась ли Милли от кори.

– Уильям, не забудь, что в восемь мы ужинаем не здесь, – сказала она, выходя из комнаты.

Филлис поехала с ними; прием устраивал уважаемый судья, и ей предстояло развлекать респектабельного королевского адвоката; по крайней мере в одном отношении она могла ослабить старания, а мать смотрела на нее безразлично. Разговор с умным пожилым человеком на отвлеченные темы, думала Филлис, подобен глотку прохладной родниковой воды. Они не углублялись в теории: он сообщал Филлис факты, а она была рада почувствовать, что мир полон реальных, далеких от ее жизни вещей.

Когда они собрались уходить, Филлис сказала матери, что поедет к Тристрамам и встретится там с Розамундой. Леди Хибберт поджала губы, пожала плечами и сказала «ну хорошо», словно могла бы и возразить, найдись у нее на то достаточно веский аргумент. Однако сэр Уильям заждался, и его хмурый взгляд был более весомым аргументом.

Итак, Филлис отправилась одна в отдаленный и нефешенебельный квартал Лондона, где жили Тристрамы. Хоть в чем-то им можно было позавидовать. Лепные фасады, безупречные улицы Белгравии и Южного Кенсингтона казались Филлис воплощением ее участи – жизни, вынужденной развиваться по уродливым традиционным образцам, чтобы не отличаться от остальных. «Но если жить здесь, в Блумсбери, – начала рассуждать она, взмахнув рукой, пока ее кэб ехал по большим тихим площадям под бледно-зелеными кронами деревьев, – можно стать кем захочется». Здесь было просторно и свободно, а в грохоте и великолепии Стрэнда она ощущала реальность жизни, от которой лепнина и колонны надежно защищали ее.

Кэб Филлис остановился под несколькими освещенными окнами, которые, будучи открытыми летним вечером, позволяли разговорам и жизни внутри выплескиваться на тротуар. Филлис с нетерпением ждала, когда ей откроют дверь, чтобы войти и присоединиться. Но, оказавшись в комнате, она поняла, как выглядит, ибо точно знала, что в таких ситуациях ее внешний вид напоминает дам с картин Ромни24. Она увидела себя входящей в прокуренную комнату, где люди сидели на полу, и хозяйку, одетую в охотничью куртку, с высоко поднятой маленькой головой и поджатыми губами, словно позирующую для шаржа. Белый шелк и вишневого цвета ленты заметно выделяли ее. Чувствуя разницу между собой и остальными, Филлис сидела молча, почти не пользуясь паузами, отведенными для нее в разговоре. Она то и дело оглядывала дюжину сидевших рядом людей, испытывая недоумение. Разговор шел о какой-то выставке, а достоинства картин обсуждались с технической точки зрения. Как Филлис вступить в беседу? Картины она видела, но знала, что ее банальные суждения не выдержат испытания вопросами и критикой, которым они подвергнутся. К тому же она знала, что здесь нет места женским штучкам, которые многое могут прикрыть. Время шло, а поскольку дискуссия была жаркой и серьезной, никто из участников не хотел, чтобы его сбили с толку нелогичными аргументами. Поэтому она сидела и наблюдала, чувствуя себя птицей с подрезанными крыльями, и ей было очень горько, ведь она никогда не чувствовала себя так неуютно ни на балу, ни в театре. Филлис повторяла про себя горькую аксиому о том, что она оказалась между двух стульев, а тем временем старалась трезво осмыслить услышанное. Розамунда намекнула с другого конца комнаты, что она в таком же затруднительном положении.

Наконец спорщики разошлись, и разговор снова стал общим, но никто не извинился за ту напряженность, а общий разговор, по мнению девиц Хибберт, если и касался тривиальных тем, то, как правило, выражал презрение к обыденности, и никто этого не стеснялся. Но было интересно, и Розамунда достойно выступила в обсуждении какой-то черты характера, о которой зашла речь, хотя с удивлением обнаружила, что ее важнейшие открытия были взяты за отправную точку для дальнейшего обсуждения и не считались окончательными выводами.

Более того, девицы Хибберт с удивлением и даже ужасом обнаружили, как сильно повлияло на них воспитание. В какой-то момент Филлис готова была выпороть себя за инстинктивное неодобрение очередной шутки над христианством, которую Тристрамы отпустили и встретили легкими аплодисментами, словно религия – это пустяк.

Но еще более удивительным для девиц Хибберт стало то, как обсуждались близкие им темы, ведь они думали, что даже в этой странной атмосфере «жизненные вопросы» очень важны. Мисс Тристрам, молодая красавица и многообещающая художница, обсуждала замужество с джентльменом, который, похоже, был лично заинтересован в данном вопросе. Однако свобода и откровенность, с которой оба они излагали свои взгляды и теории по поводу темы любви и брака, казалось, выставляли все это в новом и поразительном свете. Это очаровало юных леди больше, чем все, что они когда-либо видели и слышали. Они определенно льстили себе, считая, будто все взгляды и точки зрения на данный вопрос им известны, но это было нечто не только новое, но и несомненно истинное.

– Мне еще ни разу не делали предложения; интересно, каково это, – откровенно и задумчиво произнесла младшая мисс Тристрам, и Филлис с Розамундой почувствовали, что им следует поделиться своим опытом со всеми. Но ведь они не могли так быстро приспособиться к новому для них способу мышления, да и опыт их был совершенно другим. Любовь для девиц Хибберт являлась следствием определенных расчетливых действий; ее лелеяли в бальных залах и благоухающих оранжереях особыми взглядами, взмахами веера и робкими заигрывающими интонациями. Здесь же любовь была крепкой бесхитростной штукой, которая выставлялась напоказ, обнаженная и объемная, чтобы ее щупали и изучали, кому и как заблагорассудится. Даже если бы Филлис и Розамунда были вольны любить по-своему, они очень сомневались, что смогут любить так. В стремительном порыве юности они осудили себя и решили, что все попытки вырваться на свободу тщетны: долгое заточение развратило их как изнутри, так и снаружи.

Так они и сидели, не осознавая причин своего молчания, будто люди, которых холод и ветер не пускают на праздник и которых не видят пирующие в тепле. Но на самом деле присутствие этих двух молчаливых молодых женщин с жаждущими общения глазами угнетало всех, хотя люди и не понимали, почему именно; думали, что, может, им просто скучно. Девицы Тристрам, однако, чувствовали свою ответственность, и мисс Сильвия Тристрам, младшая, после короткого шепота с сестрой завела с Филлис разговор наедине. Филлис вцепилась в него, как собака в кость; на лице ее появилось хищное выражение, ибо она чувствовала, что время летит, а суть этого странного вечера остается для нее непостижимой. Пускай она не могла полностью открыться, зато могла попытаться объяснить, что именно ей мешает. Ей страстно хотелось доказать себе, что у ее молчания есть веские причины, и если она почувствует, что мисс Сильвия – цельная женщина, несмотря на ее безличные обобщения, то появится надежда, что однажды они смогут найти общий язык. Когда Филлис наклонялась вперед, чтобы заговорить, у нее возникало странное чувство, будто она лихорадочно ищет в массе фальши и легкомыслия ту цельную частицу подлинного «Я», которая, как она полагала, где-то спрятана.

– О, мисс Тристрам, – начала она, – вы все такие замечательные, что мне действительно не по себе.

– Смеетесь над нами? – спросила Сильвия.

– С чего бы мне смеяться? Разве вы не видите, какой дурой я себя чувствую?

Сильвия начала понимать, и это ее заинтересовало.

– Ваша жизнь так удивительна и так странна для нас.

Сильвия, которая имела писательский опыт и получала литературное удовольствие от того, что видела свое отражение в чужих зеркалах, и от того, что отражала в собственном зеркале жизнь других людей, с энтузиазмом принялась за дело. Раньше она никогда не считала Хиббертов личностями, а называла их «юными леди». Теперь она уж точно была готова исправить свою ошибку как из тщеславия, так и из подлинного любопытства.

– Чем вы занимаетесь? – вдруг спросила она, беря быка за рога.

– Чем я занимаюсь? – эхом отозвалась Филлис. – О, я заказываю ужин и расставляю цветы.

– Да, но чем вы занимаетесь? – настаивала Сильвия, которая была полна решимости не дать сбить себя с толку общими ответами.

– Это и есть мое дело; хотела бы я, чтобы это было не так! В самом деле, мисс Тристрам, не нужно забывать, что большинство молодых женщин – рабыни; и не стоит оскорблять меня лишь потому, что вам посчастливилось быть свободной.

– Умоляю вас, – вспыхнула Сильвия, – что вы хотите этим сказать? Я хочу знать. Мне нравится разбираться в людях. В конце концов, вы же знаете, что человеческая душа – это самое важное.

– Да, – сказала Филлис, стараясь держаться подальше от философствования. – Но наша жизнь проста и заурядна. Вы, должно быть, знаете десятки таких, как мы.

– Я узнаю вас по вечерним платьям, – сказала Сильвия, – и вижу, как на приемах вы проходите передо мной красивыми процессиями, но я ни разу не слышала, чтобы вы говорили. Вы и внутри такие же настоящие? – Ей показалось, что она задела Филлис, и она решила сменить тон: – Рискну предположить, что мы с вами сестры. Но почему же мы с виду такие разные?