Вирджиния Вулф – Полное собрание малой прозы (страница 25)

Платан трясет листвой, поднимая хлопья света в глубокой воздушной заводи, в которой он стоит; солнечный свет проникает между листьями и падает прямо в траву; на земле алеют герани. Слева от меня раздается крик, справа – еще один, резкий и отрывистый. Колеса крутятся вразнобой, омнибусы сбиваются в кучу, двенадцать гулких ударов возвещают полдень116.

Должна ли я вернуться? Должна ли увидеть, как скрывается горизонт, как исчезает гора и возвращаются резкие грубые цвета? Нет, нет, Хамфри Хэммонд мертв. Он мертв – белые простыни, запах цветов, – пчела жужжит в комнате и вылетает наружу. Куда она отправится дальше? Вот одна у колокольчика, но в нем нектара нет, вот она пробует желтушник117 – на что она надеется в этих старинных лондонских садах? Земля, должно быть, сухая, как песчинки соли, рассыпанные над огромными железными канализационными трубами и изгибами туннелей… Но Хамфри Хэммонд! Мертв! Позвольте мне еще раз прочесть это имя в газете; позвольте вернуться к моим друзьям; позвольте не покидать их так скоро; он умер во вторник, три дня назад, внезапно, после двух дней болезни; а потом конец, смерть сделала свое дело. Конец; возможно, земля уже накрыла его, а люди стали вести себя несколько иначе, хотя некоторые еще не в курсе и продолжают слать ему письма, но эти конверты пылятся на столе в холле. Такое ощущение, будто он мертв уже несколько недель, несколько лет; размышляя о нем, я почти ничего себе не представляю, а его слова о том, что ему нравится «обстановка», вообще ничего не значат. И все же он умер; все, что он мог сделать, едва ли вызывает у меня какие-то чувства. Ужасно! Ужасно! Быть такой бессердечной! Вот желтое кресло, в котором он сидел, потертое, но все еще достаточно прочное, оно переживет нас всех; вот каминная полка, уставленная стеклом и серебром, а сам он эфемерен, как пыль на свету, полосующем стены и ковер. Вот и в день моей смерти солнечный свет будет сверкать на стекле и серебре. Солнце прочерчивает полосы на миллион лет вперед; широкая желтая тропа, уходящая в бесконечность за пределы этого дома и города, уходящая в даль, где есть лишь море, расстилающееся бесконечными складками под лучами солнца. Хамфри Хэммонд – кем был Хамфри Хэммонд? – любопытный звук, то хрусткий, то мягкий, словно морская раковина.

Какой нескончаемый поток! Почта! Эти маленькие белые квадратики с черными завитушками на них. «Мой свекор… вы будете ужинать…» Она обезумела, говоря о свекре? На ней все еще белая вуаль; кровать белая и высокая; лилии – открытое окно – женщина, вытряхивающая в окно коврики. «Хамфри управляет делами». Хамфри – который умер? «Мы, я полагаю, переедем в большой дом». Дом смерти? – «куда вы должны прибыть и остаться. Мне надо быть в Лондоне, покупать все для траура». Только не говорите мне, что он еще жив! Зачем вы меня обманули?

Последние два предложения заменяют следующее отмененное квадратными скобками окончание:

Хотите сказать, что Хамфри все-таки жив, а вы так и не открывали дверь спальни и не собирали анемоны, и что я все это зря; что смерть не пряталась за деревом; что мы с вами будем ужинать, а через много-много лет задавать вопросы о мебели?! Хамфри, Хамфри, ты должен был умереть!

Прежде чем удалить весь кусок, Вирджиния вычеркнула последнее предложение и заменила его следующим:

Зачем вы меня обманули?

Ненаписанный роман

Упоминание данного рассказа в дневниковой записи от 26 января 1920 года (см. ВВ-Д-II) позволяет предположить, что он был написан примерно в то же время. Впервые “Ненаписанный роман” был опубликован в июльском номере журнала “London Mercury”118 1920 года, а позже включен с небольшими правками в сборник ВВ-ПЛВ и перепечатан в ВВ-ДП. Правки заключались в удалении небольших фрагментов, которые возвращены в текст и заключены в квадратные скобки.

Одного ее несчастного вида было достаточно, чтобы перевести взгляд с газеты на лицо бедняжки, невзрачное без этого выражения, а с ним – практически символ человеческой участи. Жизнь – то, что видишь в глазах людей; жизнь – то, что они познают, а познав, никогда, сколько скрыть ни пытайся, не забудут, – но что именно? Похоже, то, что жизнь такая, какая она есть. Пять лиц напротив – пять зрелых лиц, у каждого из них свой опыт. Странно, однако, что люди пытаются скрыть его! На всех этих лицах видны признаки сдержанности: губы сомкнуты, взгляды потуплены, – каждый из пятерых чем-то занят, пытаясь спрятать или заглушить свой опыт. Один курит, другой читает, третий сверяется с записями в блокноте, четвертый разглядывает карту железной дороги в рамке напротив, а пятая – какой ужас! – ничего не делает. Она созерцает жизнь. Ох, бедняжечка моя, несчастная женщина, продолжай играть в эту игру – спрячься же ради нас всех!

Будто услышав, она взглянула на меня, слегка поерзала на месте и вздохнула. Казалось, женщина извиняется и одновременно говорит мне: «Если б вы только знали!» А потом она опять уставилась на жизнь. «Но я знаю, – мысленно ответила я, приличия ради уткнувшись в «Times». – Я в курсе всего: “Вчера в Париже союзные державы подписали с Германией [Версальский] мирный договор… Синьор Нитти119, премьер-министр Италии… В Донкастере120 пассажирский поезд столкнулся с товарняком…” Мы все знаем – “Times”121 знает, – но делаем вид, что это не так». Мой взгляд опять скользнул по краю газеты. Женщина вздрогнула, как-то странно и неестественно завела руку за спину, куда-то между лопаток, и покачала головой. А я опять нырнула в свой великий источник жизни. «Что ни возьми, – продолжила я, – рождения, смерти, браки, Придворный бюллетень122, повадки птиц, Леонардо да Винчи123, Убийство в Сэндхиллсе124, высокие зарплаты и стоимость жизни – что ни возьми, – повторила я, – все это есть в “Times”». И опять она с выражением бесконечной усталости на лице замотала головой из стороны в сторону, пока не замерла, словно волчок, уставший вращаться.

От такого горя, как у нее на лице, «Times» не поможет. Но другие люди мешают общению. Лучший способ отгородиться от жизни – сложить из газеты идеальный квадрат, хрустящий, плотный, непроницаемый даже для жизни. Сделав это, я резко подняла голову, прикрывшись своим щитом. Она пронзила его взглядом насквозь; заглянула мне в глаза так, словно искала на дне осадок мужества, чтобы размочить его до глины. Она резко вздрогнула, и уже это лишило меня всякой надежды, развеяло все иллюзии.

Так мы промчались через Суррей и пересекли границу Сассекса. Увлеченная созерцанием жизни, я и не заметила, как остальные пассажиры один за другим вышли, а мы, не считая мужчины, который читал, остались вдвоем. Вот и станция «Три моста»125. Поезд медленно подъехал к платформе и остановился. Выйдет ли наш попутчик? Я не знала, о чем молиться, и в итоге взмолилась, чтобы он остался. В тот же миг мужчина поднялся, презрительно скомкал газету, словно вещь, отслужившую свое, распахнул двери вагона и оставил нас наедине.

Несчастная женщина, слегка наклонившись вперед, завела со мной блеклый, бесцветный разговор о станциях и праздниках, о братьях в Истборне, о нынешней зиме – уже и не помню, – то ли ранней, то ли поздней. И наконец, глянув в окно и увидев, как я поняла, саму жизнь, она вздохнула: «Жить вдали от дома – вот в чем неудобство…» Вот оно, сейчас узнаем, что у нее случилось. «Моя невестка, – горечь в ее тоне была как лимонный сок на холодной стали ножа, и, обращаясь не ко мне, а к самой себе, она пробормотала: – Чепуха, сказала бы она, да и все они это говорят», – а сама ежилась так, словно у нее вся спина в мурашках, как у ощипанной курицы в витрине торговца птицей.

– Ну и корова! – нервно прервалась она, как будто огромная деревянная корова на лугу шокировала ее и спасла от излишней откровенности. Затем она вздрогнула и опять завела руку за спину, как будто у нее болело или чесалось где-то между лопатками. И вновь она показалась мне самой несчастной женщиной на свете, а я опять упрекнула ее, пускай и не столь уверенно, ведь если у ее несчастья имелись причины и я бы их узнала, тогда можно было бы не винить жизнь.

– Невестка… – напомнила я.

Губы ее сжались, словно готовясь плеваться ядом, да так и не разжались. Она лишь взяла перчатку и со всей силы начала тереть пятно на оконном стекле. И терла так, словно хотела избавиться от чего-то раз и навсегда – от грязи ли, от какой-то несмываемой скверны. И действительно, несмотря на все усилия, пятно не поддалось, и женщина откинулась назад, снова вздрогнув и заведя руку за спину, к чему я уже привыкла. Что-то побудило меня снять перчатку и протереть свое стекло. На нем тоже было пятнышко. Сколько я ни терла, оно так и осталось. И тут меня скрутил спазм; я согнула руку и завела ее за спину. Ощущение было такое, словно и у меня кожа как у сырого цыпленка в витрине лавки; между лопатками зудело, свербело, липло и саднило. Достанет ли рука до этого места? Я попробовала дотянуться украдкой. Она заметила. Улыбка, полная бесконечной иронии, бесконечной печали, мелькнула на ее лице и исчезла. Но она уже все сказала, поделилась секретом, заразила своей скверной, и больше ей не о чем было говорить. Откинувшись в своем углу, отвернувшись от ее взгляда, видя только склоны и лощины, серые и пурпурные оттенки зимнего пейзажа, я поняла ее послание, расшифровала секрет ее несчастного вида.