Вирджиния Вулф – Полное собрание малой прозы (страница 24)

Переводя взгляд с одного предмета на другой, молодой человек испытывал мучительное желание обладать чем-то еще более прекрасным. Он все решительнее предавался поискам. Если бы не заветное желание и не уверенность в том, что в один прекрасный день очередная свалка щедро вознаградит его, то пережитые разочарования, не говоря уже об усталости и насмешках, заставили бы Джона бросить свою затею. Вооружившись холщовой сумкой и длинной палкой с подвижным крюком на конце, он копался в земляных кучах, шарил в густых зарослях кустарника, рыскал в переулках и прочесывал узкие дорожки между соседними домами, где, как он знал по опыту, всегда попадались подобные выброшенные предметы. По мере того как росли его требования, а вкус становился все более изощренным, разочарованиям не было числа, однако проблеск надежды – какой-нибудь цветастый кусок фарфора или стекла причудливой формы, – всегда манил его дальше. Один день сменял другой. Джон уже был немолод. Его карьера, то есть политика, осталась в прошлом. Люди прекратили навещать его. Он стал слишком молчалив, чтобы его приглашали на ужины. Он никогда никому не рассказывал о своих подлинных устремлениях; по поведению окружающих было ясно, что его не поймут.

Откинувшись в кресле, Джон наблюдал за тем, как Чарльз, сам того не замечая, раз за разом поднимает камни с каминной полки и резко кладет их обратно, дабы подчеркнуть слова о политике правительства, ни разу не заметив самих камней.

– Что же случилось на самом деле, Джон? – внезапно спросил Чарльз, повернувшись к нему. – Что заставило тебя вот так взять все и бросить?

– Ничего я не бросал, – ответил Джон.

– Но теперь-то у тебя нет ни малейшего шанса, – грубо отрезал Чарльз.

– Вот тут я с тобой не согласен, – уверенно возразил Джон.

Чарльз посмотрел на него, и ему стало не по себе; им овладели какие-то чудовищные сомнения; возникло странное ощущение, будто они говорят о разных вещах. Он огляделся вокруг, пытаясь хоть как-то развеять ужасную тоску, но царивший в комнате беспорядок поверг его в еще большее уныние. Что за палка и старая холщовая сумка висят на стене? А эти камни? Снова посмотрев на Джона и увидев пристальный и отстраненный взгляд куда-то вдаль, Чарльз встревожился. Он понял только одно: выпускать его на трибуну нельзя.

– Красивые камешки, – как можно бодрее сказал он и, сославшись на деловую встречу, покинул Джона – навсегда.

Сочувствие

Хотя машинописный текст (с рукописными правками) рассказа не датирован, упоминание 29 апреля, вторника, говорит о том, что, скорее всего, он был написан весной 1919 года (когда 29 апреля выпало на вторник). Одно из предложений было слово в слово позже использовано в рассказе “Понедельник ли, вторник”. Гораздо более короткая версия “Сочувствия” под названием “Смерть в газете”, вероятно, была написана в январе 1921 года (см. Приложение 2).

Хэммонд, Хамфри, 29 апреля, поместье, Хай-Уикхэм113, Бакингемшир. Муж Селии! Должно быть, муж Селии. Умер! Боже правый! Хамфри Хэммонд мертв! Я собиралась спросить их – забыла. Почему я не пришла в тот день, когда они меня звали? Давали концерт, где играли Моцарта114, – из-за чего я и отложила визит. В тот вечер, когда они ужинали здесь, он почти не разговаривал. Сидел в желтом кресле напротив; сказал, что ему нравится «обстановка». Что он имел в виду? Почему я не попросила объяснить? Почему позволила ему уйти и оставить столько недосказанности? Почему он так долго сидел молча, оставив нас в холле разговаривать об омнибусах? Как отчетливо я вижу его сейчас и понимаю, что застенчивость или желание сказать что-то, чего он не мог, заставили его остановиться и сообщить лишь то, что ему «нравится обстановка». Теперь я не узнаю правды. Отныне розовые щеки бледны, а глаза с юношеским решительным и непокорным взглядом закрыты, но под веками они по-прежнему непокорны. Мужественный и непреклонный, он лежит на своей кровати, которую я представляю белой и высокой; окна открыты, птицы поют, никакого потворства смерти; ни слез, ни сантиментов, только букет лилий, рассыпанный по складкам простыней, – возможно, цветы принесла мать или Селия.

Селия. Да… Я вижу ее, а потом нет. Есть момент, который я не могу себе вообразить; момент в жизни людей, который всегда обходят стороной; момент, с которого начинается все то, благодаря чему мы их знаем; я иду за ней к двери его комнаты; вижу, как она поворачивает ручку; затем я на мгновение слепну, а когда воображение вновь открывает мне глаза, то она предстает готовой столкнуться лицом к лицу с жизнью – вдова; не она ли рано утром с головы до ног укутана в белое, а свет будто раскалывается на ее лбу во все стороны?! Внешнее я вижу и буду видеть всегда, но о сути могу лишь догадываться. Я с завистью отмечу ее молчание и суровость; буду наблюдать, как она ходит среди нас, скрывая свою тайну; буду представлять, как она ждет наступления ночи, чтобы отправиться в свое одинокое плавание; буду представлять, как она высаживается среди нас и берется за дневную работу, презирая и терпя наши развлечения. Думаю, в этом шуме она слышит куда больше остальных; пустота для нее – призрак. Всему этому я буду завидовать. Буду завидовать ее безопасности – знанию. Однако белая вуаль, по мере того как солнце светит все сильнее, исчезает с ее лба, и она подходит к окну. По дороге несутся повозки, а мужчины, управляющие ими стоя, свистят, поют или кричат что-то друг другу.

Теперь я вижу ее более отчетливо. Цвет вернулся к ее щекам, но румянец исчез; пелена ее глаз, которая придавала взгляду нежность и поволоку, исчезла; гул жизни слишком резок для нее, и, стоя у открытого окна, она сжимается в комок. Я слежу за ней, но уже без зависти. Разве не съеживается она от руки, которую я протягиваю ей? [Все мы грабители; все жестоки; все мы капли в потоке, который равнодушно течет мимо нее. Я могу броситься к ней, но лишь для того, чтобы меня снова притянуло обратно, и я бы стремительно поплыла по течению. Жалость, которая побуждает меня подставить ей руку, чтобы она ее укусила, становится или станет импульсом сострадания, которое при всем своем благородстве кажется ей презрением]115. Она тут же кричит соседке, которая вытряхивает в окно коврик: «Прекрасное утро!» Женщина вздрагивает, смотрит на нее, кивает и исчезает в комнате. Подперев голову рукой, она смотрит на цветы плодовых деревьев, рассыпанные по красноватой стене. Слезы скользят по щекам, но она вытирает глаза костяшками пальцев. Ей двадцать четыре? Максимум двадцать пять. Может, предложить ей прогуляться как-нибудь днем по холмам? Уверенно ступая сапогами, мы выходим на дорогу, перепрыгиваем через забор, пересекаем поле и устремляемся в лес. Она кидается к анемонам и начинает собирать их «для Хамфри», но тут же прекращает, говоря, что вечером они будут свежее. Мы садимся и смотрим на треугольный кусок желто-зеленого поля перед нами сквозь сплетение веток ежевики, которые так причудливо разделяют его на части.

«Во что вы верите?» – неожиданно спрашивает она (в моем воображении), посасывая стебелек цветка. «Ни во что, ни во что», – говорю я, вынужденная, вопреки своему желанию, отвечать односложно. Она хмурится, отбрасывает цветок и вскакивает. Широко шагает вперед ярд или два, а затем стремительно взмывает, ухватившись за низкую ветку, чтобы заглянуть в гнездо дрозда в кроне дерева.

«Пять яиц!» – кричит она. И я снова отвечаю просто: «Как здорово!»

Но это все фантазии. Мы с ней не в комнате и не в лесу. Я здесь, в Лондоне, стою у окна и держу в руках «Times». Но как же все изменила смерть! Краски блекнут, словно при солнечном затмении, а деревья выглядят тонкими, как бумага, и мертвенно-бледными, пока проходит тень. Подул легкий прохладный ветерок, откуда-то доносится рев транспорта. Затем, мгновение спустя, расстояния сокращаются, звуки сливаются; на моих глазах деревья, оставаясь бледными, превращаются в часовых, в стражей; небо представляет собой нежный фон; все отдаляется, словно возносится на вершину горы на рассвете. И все это сделала смерть; смерть скрывается за листьями, домами и струящимся вверх дымом, превращая их в нечто неподвижное в своем спокойствии, прежде чем смерть примет одно из обличий жизни. Так из скорого поезда я смотрела на холмы и поля и видела, как человек с косой выглядывал из-за изгороди, когда мы проезжали мимо, а влюбленные, лежащие в высокой траве, смотрели на меня не таясь, как и я на них. Словно бремя свалилось с плеч, словно исчезло препятствие. В этом чистом воздухе мои друзья свободно проходят темными силуэтами по горизонту, желая всего хорошего, нежно прощаясь и переступая за край мира на корабль, который ждет, чтобы унести их в бурю или покой. Мой взгляд не может последовать за ними. Но один за другим, с прощальными поцелуями и смехом слаще прежнего, они проходят мимо меня, чтобы уплыть навсегда; они дружно спускаются к кромке воды, будто всегда шли этой дорогой, пока мы жили. Теперь все наши следы с начала жизни становятся видны, виляя и расходясь, чтобы сойтись здесь, под величественным платаном, под этим нежным небом, под грохот колес и крики, звучащие то высоко, то низко в гармонии.

Обычный молодой человек, которого я почти не знала, таил в себе огромную силу смерти. Он стер границы и слил воедино отдельные сущности, прекратив существование, – там, в комнате с открытыми окнами и птичьим пением снаружи. Он молча удалился, и, хотя его голоса никто не слышал, его молчание оглушает. Он расстелил свою жизнь, словно плащ, чтобы мы по нему ступали. Куда он нас ведет? Мы подходим к краю и смотрим вдаль. Нет, он вышел за пределы нашего мира; он растворяется в небесной дали; нам остается нежность зелени и синева неба, но ему, прозрачному как мир, все это не нужно; он отвернулся от нас, столпившихся у самого края; он исчезает, раскалывая на части рассвет. Его больше нет. А мы должны вернуться.