И в тот момент англичане не смогли бы сказать, в какой именно точке они находятся, ибо аллея была гладкой, как золотое кольцо. Но греки, то есть Платон, Софокл и другие, находились рядом с ними, так же близко, как друзья или возлюбленные, и дышали тем же воздухом, что целует щеку и шевелит виноградную лозу, вот только они, подобно молодым, по-прежнему смотрели вперед, а мысли их были устремлены в будущее. А пламя, подобное тому, что горело в глазах монаха, пускай и блуждало все это время по неизведанным склонам горы, освещая бесплодные скалы и чахлые деревца, когда-то было зажжено у первобытного очага, и оно, несомненно, продолжит гореть в глазах монаха или крестьянина на протяжении стольких веков, что и не сосчитать.
Но смуглый монах произнес лишь καλησπέρα, то есть «добрый вечер», и забавно, что он обратился именно к тому джентльмену, который первым провозгласил обреченность его расы. И, отвечая на это приветствие, вставая и вынимая трубку изо рта, он был убежден, что говорит с ним как грек с греком, и если Кембридж не признавал их родства, то склоны Пенделикона и оливковые рощи Мендели подтверждали его.
Но сумерки, внезапно обрывающие греческий день, опустились, как нож, и, пока англичане спускались по дороге между виноградниками, на афинских улицах зажигались огни, а разговор шел об ужине и ночлеге.
Мемуары о романистке
Вирджиния планировала сделать “Мемуары о романистке”, написанные в 1909 году, первым рассказом из серии вымышленных портретов. Она отправила его в журнал “Cornhill Magazine”, однако редактор Реджинальд Смит63 отклонил текст (см. ВВ-П-I, № 510 и КБ-I). Рассказ сохранился в виде машинописи с рукописными правками.
Когда в октябре 1884 года умерла мисс Уиллетт, все почувствовали, по словам ее биографа, что «мир имеет право больше узнать об этой замечательной, хотя и замкнутой женщине». Из выбранных прилагательных ясно, что сама мисс Уиллетт не пожелала бы ничего подобного, если бы ее не убедили, что мир от этого только выиграет. Вероятно, именно мисс Линсетт привела подобный довод незадолго до ее смерти, ведь двухтомник биографии и писем, выпущенный этой дамой, был издан с одобрения семьи. Если поразмыслить над цитатой, можно составить целый список интересных вопросов. Какое право имеет мир знать о мужчинах и женщинах? Что может поведать ему биограф? И, наконец, что мир выиграет от этого? Возражение против постановки подобных вопросов заключается не только в том, что они займут много места, но и приведут к неприятным расплывчатым размышлениям. В нашем представлении мир – это круглый шар, окрашенный полями и лесами в зеленый цвет, а морем в голубой, и с шипами там, где есть горы. Когда нас просят представить себе, как именно мисс Уиллетт или кто-то еще повлияли на этот объект, данная просьба вызывает уважение, но не энтузиазм. И все же, если начинать с начала и задаваться вопросом «зачем нужны биографии?» – это пустая трата времени, то небезынтересно спросить, зачем написана биография мисс Уиллетт, и таким образом ответить на вопрос о том, кем она была.
Мисс Линсетт, хотя и прикрыла свои мотивы громкими фразами, действовала из какого-то более сильного и глубокого побуждения. Когда мисс Уиллетт умерла «после четырнадцати лет непрерывной дружбы», мисс Линсетт почувствовала (позволим себе такое предположение) тревогу. Ей казалось, что, если она не заговорит немедленно, что-то будет утрачено. Но ее, несомненно, одолевали и другие мысли – о том, как ей нравится писать; какими значительными и нереальными становятся люди, попав на страницы книги, так что само знакомство с ними делает человеку честь; можно ведь воздать должное и собственной фигуре, – однако первое чувство было самым искренним. Когда по дороге с похорон она выглянула из окна экипажа, ей сначала показалось странным, а потом и неприличным, что кто-то из прохожих насвистывает мелодию и что все они равнодушны. Затем, естественно, она получила письма от «общих друзей»; редактор одной газеты попросил ее написать об усопшей очерк в тысячу слов; наконец, она предложила мистеру Уильяму Уиллетту, чтобы кто-то написал биографию его сестры. Он был солиситором64, не имевшим литературного опыта, но не воспротивился самой идее, лишь бы автор «не переступал черту»; в общем, мисс Линсетт написала книгу, которую, если повезет, и теперь можно купить на Чаринг-Кросс-роуд.
Судя по всему, мир до сих пор не воспользовался своим правом больше узнать о мисс Уиллетт. Книги затерялись между «Красотами природы» Штурма65 и «Руководством ветеринара» на передней полке, где они потрескались от тепла газовой лампы и запылились, а люди могут стоять и листать их, пока позволяет продавец. Почти бессознательно начинаешь ассоциировать мисс Уиллетт с ее литературными останками и немного снисходительно относиться к этим потрепанным, запачканным томам. Приходится напоминать себе, что мисс Уиллетт – реальный человек и полезнее узнать, какой она была, нежели говорить (пускай это и правда), что сейчас она слегка нелепа.
Кем же тогда была мисс Уиллетт? Скорее всего, нынешнему поколению ее имя почти неизвестно; если кто-то и читал ее книги, то по чистой случайности. Они стоят рядом с трехтомными романами шестидесятых и семидесятых годов на самых верхних полках крохотных приморских библиотек, поэтому приходится брать стремянку, а заодно и тряпку, чтобы смахнуть пыль.
Мисс Уиллетт родилась в 1823 году и была дочерью солиситора из Уэльса. Часть года их семья жила недалеко от Тенби, где находилась контора отца, а ее «выход в свет» состоялся на балу, устроенном офицерами местной масонской гильдии в ратуше в Пембруке. Хотя первым семнадцати годам жизни мисс Линсетт посвятила целых 36 страниц, о самих этих годах она почти ничего не говорит. Правда, она рассказывает, что основал династию Уиллеттов купец XVI века, который писал свою фамилию с буквы «В», и что у Фрэнсис Энн, писательницы, было два дяди, один из которых изобрел новый способ мытья овец, а другой «надолго запомнился прихожанам. Говорят, даже бедняки носили траур в память о “добром пасторе”». Но это всего лишь уловки биографа – способ тянуть время на первых скучных страницах, когда герой не делает и не говорит ничего «характерного». По какой-то причине нам мало что сообщают о миссис Уиллетт, дочери мистера Джозайи Бонда, уважаемого торговца льняными товарами, который чуть позже, судя по всему, купил «усадьбу». Она умерла, когда ее единственной дочери было всего шестнадцать лет; еще у нее было двое сыновей: Фредерик, умерший раньше сестры, и Уильям – адвокат, переживший ее. Возможно, стоило упомянуть эти факты, ибо, хотя они уродливы и никому не запомнятся, они помогают нам хоть как-то представить себе далекую молодость нашей героини. Вот что получается, когда мисс Линсетт вынуждена говорить о самой мисс Уиллетт, а не о ее дядьях. «Таким образом, в шестнадцать лет Фрэнсис осталась без материнской заботы. Можно представить себе, как одинокая девушка – ведь даже общество любящего отца и братьев было не в силах заполнить образовавшуюся пустоту [хотя мы ничего не знаем о миссис Уиллетт] – искала утешения в уединении и прогулках по вересковым пустошам и дюнам, где сохранились руины замков былых эпох» и т.д. Вклад мистера Уильяма Уиллетта в биографию его сестры, несомненно, более весомый. «Моя сестра была застенчивой и неловкой девушкой, склонной “витать в облаках”. В семье постоянно шутили, что однажды она зашла в свинарник, приняв его за прачечную, и не замечала оплошности, пока Грюнтер (старая черная свиноматка) не сожрала книгу из ее рук. Что касается склонности к учебе, то я должен сказать, что она всегда была весьма заметной… Хочу упомянуть тот факт, что за любое непослушание самым эффективным наказанием являлась конфискация свечи, при свете которой она имела привычку читать в постели. Маленьким мальчиком я хорошо помню силуэт сестры, когда она вставала с кровати с книгой в руках, чтобы воспользоваться светом, проникавшим через дверной проем из другой комнаты, где наша няня занималась шитьем. Именно так сестра прочла всю “Историю Церкви” Брайта66, ставшую ее любимой книгой. Боюсь, мы не всегда с уважением относились к ее занятиям… В целом сестру не считали красивой, хотя у нее были (в то время, о котором я рассказываю) почти идеальные руки». Что касается этого важного замечания, мы можем обратиться к портрету 17-летней мисс Уиллетт, написанному каким-то местным художником. Не нужно особого ума, дабы понять, что это лицо не могло снискать расположения в ратуше Пембрука в 1840 году. Тяжелая коса волос (которым художник придал блеск) обвивает лоб; большие глаза, слегка выпученные; губы полные, но не чувственные; единственная черта, которая при сравнении мисс Уиллетт с ее подругами, обычно придавала ей смелости, – это нос; возможно, кто-то сказал при ней, что это прекрасный нос – волевой нос для женщины; во всяком случае, все портреты мисс Уиллетт, кроме одного, написаны в профиль.
Можно представить себе (если воспользоваться полезной формулировкой мисс Линсетт), что эта «застенчивая и неловкая девушка, склонная витать в облаках», заходившая в свинарник и читавшая исторические книги вместо художественных, не получила удовольствия от своего первого бала. Слова ее брата, очевидно, подытожили то, что витало в воздухе, когда они возвращались домой. Мисс Уиллетт нашла укромный уголок в большом бальном зале, где отчасти могла скрыть свою крупную фигуру, и стала ждать, когда ее пригласят на танец. Она разглядывала гирлянды, украшавшие городской герб, и пыталась представить себе, что сидит на камне, а вокруг нее жужжат пчелы; она думала о том, что никто во всем зале, вероятно, не знает лучше нее, что означает Клятва о единообразии67; потом мисс Уиллетт пришло в голову, что через шестьдесят лет или даже меньше все присутствующие уже будут кормить червей; а потом мисс Уиллетт подумала, успеет ли она до того момента дать всем танцующим вокруг нее мужчинам повод уважать ее. Она написала мисс Эллен Бакл, которой адресованы все ее ранние письма, что «наше разочарование смешивается с удовольствием в достаточно разумных пропорциях, дабы мы не забывали…» и т.д. И все же вполне вероятно, что из всех людей, танцевавших в ратуше и теперь кормящих червей, мисс Уиллетт была лучшей собеседницей, даже если танцевать с ней не хотелось. У нее тяжелое, но умное лицо.
