Это впечатление в общем-то подтверждается ее письмами. «Сейчас десять часов, и я легла в постель, но сначала напишу тебе… Это был тяжелый, но, надеюсь, небесполезный день… Ах, моя дорогая подруга, ибо дороже тебя нет, как мне вынести тайны моей души и тяжесть того, что поэт называет “непознаваемым миром”68, и не поделиться с тобой?» Надо отбросить в сторону все эти приевшиеся комплименты и попытаться проникнуть в мысли мисс Уиллетт. Примерно до восемнадцати лет она не осознавала, что имеет какое-либо отношение к миру; вместе с самосознанием пришла необходимость разобраться в данном вопросе и, как следствие, ужасная депрессия. Зная лишь то, что оставила нам мисс Уиллетт, мы можем только догадываться, каким образом она пришла к своим представлениям о человеческой натуре, о добре и зле. Из исторических книг она почерпнула общие представления о гордости, алчности и фанатизме, а из «Уэверли»69 – о любви. Эти идеи смутно беспокоили ее. Из религиозных трудов, одолженных ей мисс Бакл, она с облегчением узнала, как можно убежать от мира и при этом обрести вечную радость. Теперь она могла стать величайшей святой на свете, применяя простое правило: перед тем как заговорить или что-либо сделать, спрашивать себя: «А правильно ли это?» Мир тогда был просто отвратителен, но чем уродливее он казался ей, тем добродетельнее она становилась. «Смерть была в том доме, и ад разверзся перед ней», – написала она, пройдя однажды вечером мимо комнаты с малиновыми окнами и услышав доносившиеся из нее голоса танцующих, но ощущения, с которыми она писала, не были такими уж болезненными. Тем не менее серьезность защищала ее лишь отчасти и оставляла место для бесчисленных мучений. «Неужели я – единственная ошибка природы? – спрашивала она себя в мае 1841 года. – За окнами щебечут птицы, и даже насекомые сбрасывают с себя зимнюю личину». Словно лишь она одна была «плоха, как пресный хлеб». Ею овладела пугающая осознанность, и она пишет мисс Бакл так, словно видела, как ее тень трепещет над всем миром под критическим взором ангелов. Тень эта была горбатой, кривой и распухшей от зла, и попытки исправить его стоили обеим молодым женщинам больших усилий. «Все бы отдала, чтобы помочь вам!» – пишет мисс Бакл. Нам уже трудно понять, к чему именно они стремились, хотя ясно, что обе представляли себе состояние, при котором душа пребывает в покое и блаженстве, а идеалом считали достижение такого состояния. Можно ли сказать, что они стремились к красоте? Поскольку ни одну из них в этот период не интересовало ничего, кроме добродетели, возможно, частью их религии было некое завуалированное эстетическое удовольствие. Находясь в этом религиозном трансе, они, по крайней мере, оставались вне своего окружения. А единственное удовольствие, которое они позволяли себе испытывать, приносило смирение.
Здесь, к сожалению, мы подходим к пропасти. Эллен Бакл, как и следовало ожидать, ибо она испытывала меньшее отвращение к миру, нежели ее подруга, и лучше умела перекладывать свое бремя на человеческие плечи, вышла замуж за инженера, который навсегда развеял ее сомнения. В то же время сама Фрэнсис пережила загадочную историю, которую мисс Линсетт самым досадным образом скрывает в следующем отрывке. «Никто из читателей этой книги («Распятие жизни») не может усомниться в том, что сердце, породившее горести Этель Иден в ее несчастной любви, само испытало часть столь прочувствованно описанных мук, – столько мы вправе сказать, большего нам не дано». Таким образом, самое интересное событие в жизни мисс Уиллетт из-за боязливого ханжества и унылых литературных условностей ее подруги осталось неизвестным. Конечно, разумно предположить, что она влюбилась, надеялась и увидела крушение своих надежд, но как именно это произошло и что она чувствовала, мы можем только догадываться. Ее письма этого периода невыразимо скучны, но отчасти потому, что слово «любовь» и целые абзацы, испещренные им, превратились в звездочки и многоточия. Нет больше ни разговоров о недостойности, ни «найти бы мне убежище от мира – вот было бы благословение»; тема смерти исчезает совсем; кажется, мисс Уиллетт вступила во вторую фазу своей жизни, когда, усвоив или отбросив теории, она стремилась только к самосохранению. Смерть ее отца в 1855 году завершает одну главу, а переезд в Лондон, где она содержала дом для своих братьев на Блумсбери-сквер, начинает следующую.
На этом этапе мы больше не можем игнорировать то, на что уже неоднократно намекали; ясно, что надо полностью отказаться от мисс Линсетт или весьма вольно интерпретировать ее текст. Наряду с «кратким очерком истории Блумсбери», рассказами о благотворительных обществах и их героях, главой о посещении больницы королевскими особами, восхвалением действий Флоренс Найтингейл70 в Крыму, мы видим лишь восковую копию мисс Уиллетт, накрытую стеклянным колпаком. И вот уже хочется раз и навсегда захлопнуть книгу, когда размышления заставляют взять паузу; все это, в конце концов, необычайно странно. Невероятно, чтобы люди считали подобные вещи правдой друг о друге, а если не считают, то утруждались их высказывать. «Мисс Уиллетт по праву уважали за ее доброжелательность, строгость и прямоту, которая, однако, ни разу не навлекла на нее упреков в жестокосердии… Она любила детей, животных и весну, а Вордсворт71 был одним из ее “прикроватных поэтов”… Переживая смерть отца с ранимостью преданной дочери, она, однако, не поддавалась бесполезному и, следовательно, эгоистичному роптанию… Можно сказать, что бедняки заменили ей собственных детей». Собрать подобные цитаты – легкий способ высмеять их, но ровный гул книги, в который они вплетены, отодвигает сатиру на второй план; удручает не абсурдность фраз, а вера в них мисс Линсетт. Во всяком случае, она считала, что такими достоинствами следует восхищаться и что нужно приписывать их своим друзьям как ради них самих, так и ради самой себя, поэтому читать эту книгу – все равно что наглухо завесить окна и запереться в комнате, обитой бордовым плюшем и заваленной ее текстами. Было бы интересно узнать, что послужило причиной такого любопытного взгляда на человеческую жизнь, но достаточно сложно избавить мисс Уиллетт от масок, надетых на нее подругой, не спрашивая, где та их нашла. К счастью, есть все признаки того, что мисс Уиллетт была вовсе не такой, как в книге. Они проявляются в заметках, письмах и особенно на портретах. Вид ее крупного эгоистичного лица с широким умным лбом и угрюмыми, но проницательными глазами опровергает все банальности на смежных с портретами страницах текста; мисс Уиллетт выглядит вполне способной обхитрить мисс Линсетт.
Когда умер отец мисс Уиллетт (которая всегда его недолюбливала), она воспрянула духом и решила найти в Лондоне применение «своим великим талантам, о которых я знаю». Живя в бедном районе, женщина в те времена, очевидно, должна была творить добро, и мисс Уиллетт поначалу образцово посвящала себя этому занятию. Не будучи замужем, она решила представлять несентиментальную часть общества, и если другие женщины рожали детей, то она хотела сделать что-нибудь для здоровья этих детей. У нее вошло в привычку оценивать свой духовный прогресс и отмечать его на пустых страницах в конце дневника, где обычно записывают свой вес, рост или время суток; ей часто приходилось упрекать свой «неустойчивый дух, который вечно стремится увлечь меня, но, спрашивается, куда?». Возможно, поэтому она не была так уж довольна своей филантропией, как хотелось верить мисс Линсетт. «Знаю ли я, что такое счастье?» – на редкость откровенно спрашивает она себя в 1859 году и, подумав, отвечает «нет». Представлять мисс Уиллетт в этот период степенной здравомыслящей женщиной, какой ее рисует подруга, – устало творящей добро, но исполненной непоколебимой веры, – совершенно неверно; напротив, она была беспокойной и недовольной женщиной, искавшей собственного счастья, а не счастья для других. Именно тогда она вспомнила о литературе и в тридцать шесть лет взяла в руки перо скорее для того, чтобы оправдать свое сложное духовное состояние, нежели сказать то, что должно было быть сказано. Сложность ее состояния очевидна, даже если мы, далекие от этого, не решаемся дать ему определение. Во всяком случае, мисс Уиллетт обнаружила, что у нее «нет призвания» к филантропии, и 14 февраля 1856 [1859?] года сообщила об этом преподобному Р.С. Роджерсу в беседе, которая «была болезненной и волнительной для нас обоих». Сказав это, она, однако, признала, что лишена многих добродетелей, и ей нужно было доказать, по крайней мере себе, что у нее есть и другие достоинства. В конце концов, просто сидеть с открытыми глазами – значит наполнять мозги, а если время от времени опустошать их, можно, пожалуй, произвести на свет нечто прекрасное. Джордж Элиот72 и Шарлотта Бронте73, должно быть, способствовали написанию многих романов этого периода, ведь они раскрыли секрет, что драгоценный материал, из которого создаются книги, есть в любой гостиной и кухне, где живут женщины, и приумножается с каждой секундой.
Мисс Уиллетт придерживалась теории, что никакая подготовка не нужна, но считала неприличным описывать увиденное, поэтому вместо портрета братьев (а один из них вел очень странную жизнь) или воспоминаний об отце (за что мы были бы весьма благодарны) она придумала арабских любовников и поселила их на берегу Ориноко74. Она заставила их жить в идеальной общине, потому что ей нравилось устанавливать рамки и законы, а тропический пейзаж помогал добиться нужного эффекта быстрее, чем виды Англии. Она посвящала множество страниц описаниям «гор, похожих на облачные бастионы, если бы не глубокие синие ущелья, рассекающие их склоны, и сверкающие, словно бриллианты, каскады, которые прыгают и сверкают, то золотистые, то пурпурные, скрывающиеся в тени сосновых лесов и вновь выходящие на солнце, чтобы у подножия гор затеряться мириадами ручьев в пастбищах, покрытых цветочной эмалью». Но когда ей приходилось описывать возлюбленных, разговоры женщин в шатрах на закате, когда пригоняли коз для дойки, или мудрость «того старика, который был свидетелем слишком многих рождений и смертей, чтобы радоваться одному и сетовать на другое», она мямлила и явно испытывала неловкость. Она не могла сказать «я люблю тебя», но использовала местоимения «ты» и «тобой»75, которые своей косвенностью как бы намекали, что она не берет на себя никаких обязательств. Та же застенчивость не позволяла ей представить себя ни арабом, ни его невестой, ни вообще кем-либо, кроме автора, чей высокопарный голос перемежал диалоги и объяснял, что под звездами в тропиках и под тенистыми вязами в Англии нас преследуют одни и те же искушения.
