Виолетта Винокурова – Рецидивист (страница 11)

– А тебя как подстричь?

– Как обычно, под тройку.

Я нахожу под раковиной машинку и насадкой и отдаю её Вике. Несколько газетёнок лежит тут на этот же случай. Я сажусь на бортик ванны, а Вика обвивает вокруг моей шеи здоровое зелёное полотенце, проверяет, чтобы на меня не попало.

– Жарко, наверное? – смотрит на меня с жалостью, когда замечает, что оно поверх кофты с длинным рукавом.

– Нормально.

Она включает машинку, и та тарахтит. Медленно сбривает отросшие на несколько миллиметров волосы, следит, чтобы мне в глаза не попали, прикрывает ладошкой, стряхивает в ванну, смотрит внимательно, чтобы ровно было, чтобы нигде не выпирало, несколько раз проходится, уточняет, не больно ли мне. Знает, что не больно, не в первый раз. А в первый раз очень боялась, что поранит, пойдёт кровь, в череп попадёт, и я умру. Вот так вот просто. Я попросил её не потому, что не мог справиться с этим сам, а потому что, как и тогда, нам надо было как-то оказаться наедине. Или даже не так – не с баб Ниной. Без неё. Вот так мы и оказывались. Без баб Нины, без тётки Райи, без чемодана и «Геншина».

Волосы падают на шею, щекочут, а Вика сдувает, стряхивает их ручкой, ходит вокруг меня, осматривает и довольствуется своей работой. Когда заканчивает, машинку не выключает, просто садиться рядом.

– А ты всегда с короткими ходишь?

– Да.

– И никогда не отращивал?

– Не отращивал.

– Потому что как у девчонки бы тогда было?

Нет, потому что Высоцкий говорил, да так это и есть, что твои волосы – это твоя ДНК, это твой след, а следы оставлять нельзя. Волосы – очень неконтролируемая штука, валятся постоянно, лучше сразу от них избавиться, чтобы не было проблем. Всё должно быть чисто. Если бы была возможность прижечь пальцы и остаться без отпечатков, он бы и это сказал сделать, и я бы сделал, но это неработающий метод, отпечатки со временем возвращаются, восстанавливаются, организм регенерирует, потому это будет бесполезная, ненужная боль, а вот стричь волосы и ногти – это не больно, это нужно делать, чтобы о твоём существовании никто не узнал, никто не попытался вычислить кто ты и какой ты. Хмурый прячет свои патлы за маской, как и Боб с Марли свои горшки.

– Я думаю, что мне не идут длинные, как и быть совсем лысым.

– Это правда. – Вика кладёт ладошку на мою голову и щекочет себя короткими волосами. – Я про второе, про первое сказать не могу. Надо посмотреть в приложении с масками, где длинные волосы. Может, и пойдёт? Если пойдёт, будешь отращивать?

– Не летом.

– Это точно… На зиму? Чтобы как шарфом кутаться?

– На это надобится несколько лет.

– Тоже верно…

У самой волосы по поясницу. Обрезать их не хочет, несмотря на духоту, тяжесть из-за густоты. Говорит, когда придёт время, тогда всё и сделает, сейчас оно ещё не пришло. А я говорил, девочка она взрослая, несмотря на свои десять лет, думает не по годам, совсем не по годам. В свои десять лет я только и делал, что отцом восхищался и смотрел на него с открытым ртом, да и сейчас так делаю, а вот Вика сама о себе позаботиться в состоянии. Просто ещё маленькая, не может отсюда вырваться. Чтобы бабка не трогала, нужно, чтобы двоюродный брат позвал побрить его, а потом вместе с ним сидеть на бортике ванны с включённой машинкой и делать вид, что они бреют, бреют, бреют, чтобы их не побеспокоили, не тронули, ведь они заняты важным делом. Нужно им притворяться, играть, разыгрывать сценки, чтобы не взвизгнул старческий седой голос: «Вика! Шура!» Не хотят они его слышать, пусть лучше дребезжит машинка для бритья, чем шипит плита.

– Что-то случилось? – прямо спрашиваю, когда Вика свешивает голову.

– А что-то случилось? – не понимает она.

– Ну… Это ты реагировала на бабку. Не так, как обычно. Подумал, что что-то случилось.

– А-а… Как сказать? Ничего нового не происходит, всё на своих местах, да? – Да, всё на своих местах. – Но именно это… И не устраивает. Так будет всегда? Сколько так ещё должно быть?

– А сколько ты хочешь, чтобы так было?

– Нисколько, – честно говорит и смотрит в оранжевую плитку, которая должна нас унести то ли в апельсиновый рай, то ли на песчаный пляж, а по итогу только зажаривает, как в духовке.

– Минимум можешь до шестнадцати, – говорю ей, а она не понимает. – Сдашь ОГЭ и поступишь в колледж, съедешь в общагу от них. Максимум – вся твоя жизнь, будешь третьей вместе с ними…

– Второго я точно не хочу… Не всю жизнь. А шестнадцать – это так далеко. Шесть лет целых.

Уж я-то про шесть лет знаю достаточно. Три раза по два года. Но Вика об этом не знает. Знает версию про то, что Шура сидел, сидеть плохо, воровать плохо, не будь как Шура, а Шура не должен быть как большой дурак Вова, вот и всё. Вся история, а что там было, никто не знает.

– Тебя, наверное, тут и через пять лет не будет, да? – тонко спрашивает она, прижимая к себе машинку и ещё ниже опуская свою черепашью голову.

– Не знаю… Правда, Вик, не знаю. Может, бабка меня попрёт, скажет, что я, как отец, и мне не место рядом с ней.

– Разве дядя Вова не убежал от неё?

– Убежал, но… Сейчас она ведь считает, что, даже если бы он был жив, она бы его не приняла, верно? Потому что… Натворил делов… Ну, много чего сделал не так.

– Из-за того, что воровал, да? И тебя?.. Извини, Рана. Я знаю, тебе не нравится, когда я говорю о дяде Вове…

– Мне не нравится, когда о нём говорит бабка. Она всегда к нему так относится, будто он ничего хорошего не сделал… Она его совсем не знает, а он, между прочим, её сын! – Я дёргаю полотенце и рассыпаю остатки волос, которые забрались в складки. – Я этого не принимаю… Она не знает… Ничего о нём не знает.

– Ты… Его любишь, да?

Я смотрю на неё. Как можно не любить своего отца? Наверное, так, когда он алкоголик и тётка Райка сама выгоняет его, чтобы он тоже не натворил делов. Вика своего отца не знает, у неё есть одна семья – мать и бабушка, отца в этой картине мира нет. Ещё появился я, двоюродный брат, появился с потолка, без семьи, без роду и племени, но она не сказала, чтобы этот паршивец валил вон. Никто из этих женщин мне так не сказал, приняли, сказали жить и сказали не допускать ошибок. Вот и всё, что от меня требуется.

– Он всегда был со мной, – так и говорю, – он всегда заботился обо мне, всему научил… Как я могу быть ему не благодарен? Как я могу согласиться с ней, что он дурак и вообще… Не быть, как он? Я хочу быть, как он, но я знаю, что никогда не буду. Я мелкий, щуплый, а он был высоким, слаженным. Тоже не амбалом, но мужчиной, а я как пацан постоянно. –В чемодан без проблем помещаюсь. – Мы даже внешне не сильно похожи… А она хочет, чтобы у меня о нём даже памяти не было. Я не могу ей этого простить.

– И не надо. Она правда ничего о нём не знает. Это же ты с ним жил, а не она. Он тебя воспитывал, а не она… Просто, думаю, ей… Обидно? Наверное, обидно, что всё так.

Не понимаю, почему ей вообще может быть обидно. Это мне за отца обидно, что о нём так говорят, что после смерти к нему такое отношение. Если бы тётка Райя вылезала из своей комнаты, она бы тоже что-нибудь сказала, поддакивала бы бабке и говорила, что брат её – идиот и не стоит того, чтобы о нём думать. Ничего они о нём не понимают, ничего они о нём не знают… Пустоголовые жирные курицы, которым в самую пору отрубить головы на пне и заставить бегать тело, сочащееся кровью.

– Извини, Рана, – повторяет Вика. – Я не знаю, что говорить.

– Ты и не должна. Это наши с ней разборки. Спасибо тебе, что… что хотя бы не как она.

– Как она быть сложно.

– Как та бабка из «Энканто»13, верно?

– Точно… Но та изменилась, может, и наша изменится?

– Это в мультиках попел песенку, станцевал и поменялся, а в реальности… Сколько лет она такая? Сомневаюсь, что она захочет меняться. Да и не надо ей это. Но и я не буду. Мне это тоже не надо.

Вика лишь соглашается со мной, кивает своей головой и сжимает сильнее машинку для бритья.

– А можно к тебе будет зайти? – с надеждой спрашивает она.

– Я посмотрю, что там у меня. – Вру, откровенно вру.

Уже год тут прожил, а Вику пустить к себе не могу. Всё отгораживаюсь Ленкой, работой и тем, что у меня, двадцатисемилетнего есть очень важные, офигеть какие важные дела, а с ней, десятилетней будет скучно.

Уже, наверное, за год и выучила, что, когда я так говорю, мы вместе не посидим. Паршиво ты поступаешь, Рана, некрасиво. Сказать ей не можешь, что ты трусло, которое боится людей к себе в комнату запускать. Бабка-то может зайти, тебя там нет, она ищет там, где ничего нет вообще, рыщет по пустыне в поиске невидимых доказательств, для неё чемодан – это всего лишь чемодан, а не как для тебя – дом и обитель. Она ничего не поймёт, а Вика – девочка умная, может понять. Как и сейчас понимает, что я вру, не позову к себе, не расскажет она мне ни о том, кого выбила, какое оружие получила, какую арку завершила. Ничего не расскажет, а меня-то прослушала и про дядю Вову, а я ей даже отплатить не могу. Перцовый баллончик какой-то куплю и всё, и то, по указке баб Нины, а не потому, что сам так переживаю… Трусло ты, Рана, трусло.

– Хорошо.

Вика выключает машинку, и мы принимаемся собирать волосы и смывать их. Бабка говорила, чтобы мы этого не делали, даже если они короткие, потом проливать придётся каким-нибудь «Кротом», после того как не сможем слить воду из ванны. С пола всё подметаем, полотенце отряхиваем, я голову всполаскиваю, а Вика, как на счастье, ещё раз трёт её и улыбается. Улыбается в последний раз за сегодня, потому что я её обманул.