Виолетта Винокурова – Бог нашептал (страница 21)

– От Ирины Николаевна казалось, что ты дьявол воплоти.

– Дьявол и то лучше меня! Вот как она считает. Может, я ей так понравился? – расхохотался Андрей. – Вот и отстать от меня никак не может. Всё хочет перевоспитать да мозги вправить, ну а мне полгода осталось, куда вправлять? Скучать ещё будет, как пить дать. Кому ещё мозг выносить?

Есть и такая вероятность, что дело именно в Ирине Николаевны – что именно она что-то увидела в Андрее. Сама же говорила, что нечто подобное Артёму переживала. Задирали? Обзывали? Теперь ей кажется, что она таких нерадивых учеников через километры видит. Нюх у неё обострён и чувство справедливости, закоренелое в глухой убеждённости в том, что она «знает как лучше». Только это лучше распространяется на неё, а не на других, но она считает иначе. Часто так выходит, что мы думаем, что знаем, как облегчить жизнь всем, а, по итогу, ищем способ облегчить жизнь себе. Наши ментальные обезболивающие индивидуальны, и повезёт ещё, если никакого эффекта не будет, но если он будет негативным? Как правило, никто ответственность не берёт за то, что дал неправильный совет, сказал ненужные слова, повёл себя кривым образом. В голове человека всё выглядит до миллиметровой точности идеальным.

– Для вас я тоже дьявол? – Андрей прижал пальцы к губам. Несерьёзно спрашивал, но от ответа могло многое зависеть. Например, его расположение.

– А кто у нас Дьявол? Изгнанный из Рая ангел, который слишком любил своего бога. Получается, что у Дьявола было своё Солнце, которое он ставил во главе, а потом, когда его изгнали, он поставил во главе себя и свои желания… Параллели есть, но, как я вижу, для меня и Ирины Николаевны Дьявол – это два разных создания.

– Как ответить на вопрос, не отвечая на него. – Андрей захлопал в ладоши, размеренно, но недостаточно медленно, чтобы можно было сказать: «Он иронизирует». – Вот этим вы мне уже нравитесь. Говорить умеете. Многие не умеют. Хрень какую-то пасут, а вид важный… до горы, блин, а чё там по содержанию? Ни-че-го. Пустословные размышления о всякой нудятине.

– Значит, твоё расположение я получил?

– Ну да, – кивнул Андрей, – только если всё это не окажется… как культурно сказать? Обманом? Виртуозных обводом вокруг среднего пальца. Вот поговорим мы тут в кабинетике, а потом вы подойдёте к Иринке и скажете, что я реально козлина и из школы меня надо выпроваживать, потому что я думаю так, как я думаю.

– А ты боишься этого?

– Было бы чего бояться. – И представить себе такого не мог. – Возьму вас на карандашик.

– Понял, буду в твоём чёрном списке.

– А вы бы не хотели туда попадать?

– Иногда отношение людей может поменяться вне зависимости от моих действий. Если так произойдёт, то я ничего с этим поделать не смогу, но я стараюсь жить так, как описываешь это ты: обращать внимание на своё состояние, а других людей по мере возможностей не трогать, дать им спокойно жить свою жизнь. Если им понадобиться от меня совет, я его дам, но заранее оговорю, что может и не помочь.

– И как же вам тогда работать? Если советы могут и не сработать?

– Тогда мы должны вместе найти такой образ действий, который подойдёт человеку – в этом основная моя работа. Быть не наставником, а проводником, поддержкой со стороны, опорой, фонариком, который осветит путь, но чтобы рассеять тьму окончательно, нужно помочь зажечь другие фонари, окружающие внутренний мир, бесконечные коридоры бессознательного.

– А сами зажечь свечки никак не могут, да?

– Не могут, поэтому им нужна помощь. Но ты бы и сам справился?

Довольная ухмылка дала однозначный ответ и Герман тоже улыбнулся.

– Знаете, мне тут такое сравнение в голову пришло. – Андрей почесал лоб. – Вот касательно суицидников. В плане, каждый сам выбирает как в жизни сражаться, кто-то снайпер, кто-то стреляет с близкого расстояния, тот, кто стрелять не умеет, берёт в руки нож или кидает гранату, а если ничего не остаётся, то идёт в рукопашную и так до конца, пока зубы есть. Человек ведь сам по себе идеальное оружие? Но вот те, кто сражаться не хочет и не будет, умирает первым. Так и здесь.

– Получается, что жизнь – это поле боя?

– В некоторой степени да. – И поле боя, и болото, и тёмный коридор со множеством закрытых на ключ дверей. – Постоянно же кто-то мешает, будь то родители, учителя, твои друзья, те, кто хотят занять твою должность. Всё своё надо отстаивать. И право на жизнь, по итогу, тоже. Хочешь жить спокойно, нужно стоять за себя и не давать никому мешать себе. Но опять же, если ты выбираешь сдаться, быть рабом или умереть – это тоже только твой выбор, но это выбор труса и слабака.

– Сильные дерутся до конца?

Дерутся. Зубами вырывают победу.

За что сражается Андрей? И с кем? Не с Ириной Николаевной – не с ней точно, но борьба в нём идёт. Скрывая, тихая. Он проигрывает, и поэтому может иногда «сказануть», потому что своего оппонента в честной или подлой схватке одолеть не может. Кто-то сильнее него, увереннее, тот, для кого ставить палки в колёса – будничное дело, и ему удаётся выбивать Андрея со своей дорожки. С виду он сохраняет равновесие, идёт дальше, но уже подбитый, с кровоточащим шрамом, который прячет ото всех своей нахальной улыбкой, пустым взглядом и внешней вседозволенностью. Он проигрывает и скрывает это под плащом всеми силами.

– Хорошо побеседовали, – сказал Герман и опустил ноги на пол. – Можешь идти. Если захочешь, можешь сам зайти.

– Не заставляете и не составляете мне график? У нас с Тамаркой график был. Я просто приходил, чтобы отвести подозрения Иринки.

– Пока что времени у меня достаточно и у меня нет такой популярности как у Тамары Олеговны… Но я не знаю, насколько это будет продуктивно для тебя.

– Посмотрим. Это я уже сам решу. – Андрей резко встал и посмотрел сверху-вниз. – Ну ничё так, жить можно. – Оттянул левый угол рта и покинул кабинет.

С виду Андрей простой и ничем не примечателен: высокий шатен с уложенными назад волосами, открытым чуть прыщеватым лицом, форму соблюдает: чёрные штаны, белая заправленная рубашка, галстук и пиджак. В его внешности не за что зацепиться, даже за светло-голубые глаза – на фоне всего Андрея даже они теряются, а взгляд… Взгляд такой, какой не даст залезть себе в душу. Осознанно или нет. Он прячет секреты, чтобы опорные стены его мира не были разрушены. Знает же, что, если они сломятся, он не восстанет из пепла. Этого он и боится, а не выговоров Иринки. То, что не имеет для него значения, остаётся за фоном восприятия, размазывается, не попадая в фокус, а улыбка отводит всякие подозрения касательно того, какой его жизнь может быть на самом деле.

Андрей Храмов – отличный притворщик.

Когда Герман собирался уходить, на выходе за локоть поймала Ирина Николаевна. Схватила, сжала, дёрнула на себя, будто он один из нерадивых её учеников.

– Вы поговорили с Андреем? – строго спросила она, словно выпытывала домашнюю работу, которую съела собака прямо перед началом урока.

– Да, конечно.

– По нему не видно!

– А как это должно быть видно, Ирина Николаевна? У него на лбу должен штамп появится? «Пропсихологирован»?

– Герман Павлович! Что вы говорите?

– Я не совсем понимаю, чего вы от меня сейчас хотите. Мы поговорили с ним один раз. За один раз он перестанет вести себя как раньше и навряд ли он перестанет себя так вести.

– И какой тогда в вас смысл?! – Ирина Николаевна кинула руку. Вспылила. На весь холл первого этажа. Ор донёсся до концов противоположных друг от друга крыльев.

– Моя работа не гнуть силой железные прутья.

Ирина Николаевна вздулась, хапнула разом литр воздуха, а на слова не нашлась.

– Вы не понимаете, что из себя представляет работа психолога. Вы думаете, что мы говорим, как должно быть, и оно так будет, но у каждого человека «должно быть» – разное и изменить его парой: «Ты должен вести себя так и вот так», не работает, потому что это не чудо, это не промывание мозгов, это долгосрочная работа, в которой затрагиваются различные темы. То, что я знаю, что там у Андрея в голове, не значит, что мои слова будут восприняты так, как надо. Конечно, задирать других – это плохо, и он об этом знает, но поступает так в силу своих причин. Если он придёт ко мне снова – сам, я начну аккуратно пробираться к этим проблемам. Если он захочет, он сам себя исправит.

– И что это вообще значит?! За что вам платят? Вы с ним ничего не будете делать? А если он снова доведёт кого-то? Если ещё кто-то умрёт? Вы этого хотите?!

– Нет доказательств, что Артём умер именно из-за Андрея.

– Как это нет?! Постоянно прилипал к нему, говорил гадости, это нормально по-вашему? Говорить с такими? Да таких лечить надо!

– Если хотите лечить, то вперёд. Но если вы уже лечите его так давно, то вопрос – почему же вы сами с ним справиться не можете и требуете этого от меня? Если вы так уверены в своих методах, я спрошу, почему до моего прихода Андрей не изменился, если вы с ним столько возитесь? Может быть, проблема не в Андрее?

Герман вполне понимал, на что подписывался, когда произносил эти слова. Слова были обдуманны и осознанны. С некоторыми людьми нет смысла ходить вокруг да около, объясняя, что такое работа с внутренним содержимом. Всем всё казалось просто: возьми, разбей, залей в новую форму – человек готов к эксплуатации, он удовлетворяет себя, он удовлетворяет окружающих. Он такой, каким его хотели сделать.