Виолетта Винокурова – Бог нашептал (страница 22)

– С вами поговорит Альберт Рудольфович. – Сама подписалась и ушла, оставляя за собой гневный след из чётко отбивающих ноты каблуков.

Лучше бы улетела на крыльях своего носа, а то раздувались как воздушный шар. Того и гляди, воспарит сама собой.

6. Катя Шелест

День святого Валентина Герман и Света встретили вместе за завтраком: яичница в форме сердечек на тарелках с лёгким салатом из листьев латука, огурцов и помидоров; в стаканах апельсиновый сок со льдом в виде зубов; на лицах улыбки, словно они оказались в одном из американским ромкомов, только за окном была беспросветная зимняя темнота.

– Во сколько вернёшься? – спросила Света.

– После пяти где-то.

– Поедем сразу в центр?

– Да, можно, чтобы не тратить время на возвращение домой. Если тебя, конечно, будет устраивать мой вид.

– Чего я там не видела! Пойду на свидание со школьным психологом, вот это да-а, – мечтательно протянула она.

– Этому школьному психологу сегодня выговор сделают.

– Ну знаешь, эта мадама сама виновата. Говорит о том, чего не знает. Наивная. Если всех одним лишь словом можно было убедить, то закись азота, севоран и пропофол были бы не нужны! В каком мире она живёт?

– В том, в котором верят, что самый громкий крик решает все мои проблемы.

– Как было бы хорошо! Она меньше всего о своих учениках с таким поведением думает. Прикидывается, что это ради них, а на деле только ради себя, чтобы показать, какой она авторитет. Отработала в школе тридцать пять лет и думает, что всё понимает. Я уверена, что её слушаются лишь те, кого дома уже затюкали, а вот такие, как этот мальчик, про которого ты говорил, нет, потому что у них есть собственное мнение и стержень. Они просто знают, что от таких, как она, толк есть лишь с теми, кто слова сказать против не может. И мне их так жалко! Она этим пользуется…

– Пользуется, но считает, что во благо. Но как видно, это благо работает только с определёнными детьми, а сама она с одним справиться не может.

– А он, правда, себя нормально ведёт?

– Я могу лишь судить о том, что мне пересказывали, но даже по манере я понимаю, что Ирина Николаевна страшно всё гиперболизирует. Ей это кажется основной проблемой, а не то, что у пацана жизненная позиция: «Выживай любым способом» и «Если цель оправдывает средства, надо делать». Я не говорю, что его позиция неправильная вовсе, но то, как он об этом говорит… Он уверен, что это непреложная истина и изменить её нельзя. Она не будет ему мешать, но что-то мне подсказывает, что уже начинает.

– Поговоришь с ним об этом?

– Если он придёт ко мне. Затащить его будет сложно. Ему ты либо нравишься, либо нет. И от слова «совсем».

– Черно-белое мышление прям?

– Прям вот похоже, что да.

– Бедняга… Но, пока он об этом не догадывается, ничего страшного?

– Именно так. И я не понимаю, как тут надо действовать. Я не хочу ничего в нём менять, я хочу просто понять, с чем именно он испытывает трудности.

– Ничего, со временем получится. Если придёт… Но я думаю, ты его действительно удивил, раз он сам об этом сказал!

– Надеюсь, что не соврал.

К выговору Герман был готов ещё тогда, когда услышал от Ирины Николаевны «Альберт Рудольфович». Сказал сам такие неаккуратные слова, но и сюсюкаться с той, кто не сюсюкается с другими, он не стал. Не видел смысла. По-другому она бы и не услышала. Хотя чего говорить, так тоже не услышала его, и если бы он орал на неё – тоже. Ей не угодишь, потому что говоришь и делаешь изначально не то, чего хочет она. У неё уже есть в голове образ «психолога», который, по её размышлениям, делает всем лоботомию умным словом и наказывает вести себя правильно и никак иначе. Так, чтобы можно было манипулировать, помыкать, она хочет себе игрушечных солдатиков, которых можно завести и остановить в нужный момент. Хочет, потому что с такими детьми просто: с ними не надо бороться, их не надо учить, они не покажут, что твой способ обучения – хлипкая параша, на которую можно не обращать внимания, будто не она билбордом висит на дороге.

Герман ждал один урок, второй, третий, а когда дверь открылась без стука, он увидел высокую супружескую пару с красными от зимнего холода щеками. Даже не разделись. Женщина была в длинном пальто, а мужчина в дутой куртке.

– Где Тамара Олеговна? – сходу спросил мужчина.

– Не представляю, зачем она вам нужна, но здесь её больше не найти, она уволилась.

Пара переглянулась. Строгость на их лицах была идентичной, будто они нажали «ctrl+c», а потом «ctrl+v» на свои лица.

– И вы новый психолог?

– Именно так, а вы кем будете?

– Мы родители Лизы.

Какой Лизы, уточнять не стали, но это было без необходимости. Только родители одной Лизы ходили в школу и требовали психолога.

– Увы, ничем помочь не могу. Когда всё произошло, меня здесь не было.

– Спасибо, знаем, – еле сдерживаясь, чтобы не выплюнуть, произнесла женщина.

Чета Гордиенко, стало быть.

– Чем я тогда могу вам помочь?

Переглянулись. Решили что-то между собой, передавая мысли взглядом, дрожанием ресниц, движением прикусанных губ, чуть вздувшегося носа.

– Нам нужен её номер.

– К сожалению, его у меня нет.

Хотели связаться с ней. Надавить. Выпросить правды, почему же психолог не заметил проблему и не сработал. Не хотят спрашивать себя: «Почему этого не заметили мы», потому что первые на подозрении они, а не школа. Самые близкие – вот они, стоят одетые перед ним и просят личные данные. Учитывая состояние Тамарочки после пережитого стресса и проживаемого сейчас вместе со своим психологом, появление супругов Гордиенко – худший вариант развития событий. После этого понадобится несколько психологов, и это ещё неизвестно, как сильно на Тамарочку все эти суициды повлияли. Эту тему она бракует, рассказала про Сашу Мельника и решила, что этим любопытство Германа будет исчерпано. Увы и ах, нужно было теперь связаться с ней и расспросить про Храмова, и сказать, чтобы была осторожнее. Кто знает, у кого Гордиенко может выпытать информацию, чтобы отыскать нерадивого психолога, которого ожидают розги до крови. Абстрактной. Абстрактную кровь хотят и выдуть, как вампиры, из ран полученных от порки.

– У кого его можно получить?

– Боюсь, что ни у кого. Мы не имеем право разглашать личные данные сотрудников, только если они сами лично их вам не выдадут.

Хотели сказать ему, как всё это осточертело, сколько они уже терпят, как они устали. Их дочь умерла больше месяца назад, а о её смерти ничего неизвестно и никто, судя по виду, ничего узнавать не хочет, ну и толку? Толку от всех? А от них самих какой толк? Кто не доглядел? Кто позволил этому произойти? Кто не поговорил и не заметил того, что происходило с дочерью?

Если они начнут отвечать на эти вопросы, они либо возненавидят психолога и школу ещё сильнее, чтобы защитить своё внутреннее строение, либо всё падёт. Падёт так, что оправиться потом не поможет никто. Они не могут себе этого позволить. Пока борются за Лизу, она жива. Память о ней вот здесь, под гнётом их праведного гнева, обращённого на тех, кто покусился на самое лучшее в их жизни. На другую их жизнь.

– Нам очень нужно, – чуть мягче попросила супруга, – может быть, вы можете спросить у Альберта Рудольфовича.

– Попросить могу, но не факт, что даст. Скорее всего, мне он скажет то же самое, что и я вам.

– Попробуйте, – настоял муж.

– Попробую, но не обещаю. Обещаю даже то, что ничего не получится.

Мужчина оставил визитку со своим личным номером: Гордиенко Мирослав Григорьевич.

Ссориться с неизвестным человеком не хотели.

Через несколько минут, уже со стуком вошёл Юпитер, платком вытирая сухой лоб.

– Ушли же? – уточнил директор.

– Ушли. – Герман показал визитку и кивнул Альберту Рудольфовичу на кресло. – Я им пообещал то, чего делать не буду, но выйдет так, будто это вы не захотел с ними сотрудничать.

– Я им изначально сказал, что ничьи телефоны раздавать не буду, так что, получается, что вы даже не соврёте. Ничего такого не сказали?

– Такого – это какого?

Альберт Рудольфович затолкнул платок в нагрудный карман пиджака, который поправил за полы, и выдохнул, складывая руки. Большие пальцы закрутились вокруг друг друга.

– Обычно они здесь привыкли устраивать представления.

– Знаете, я тут подумал, что Лиза умерла четвёртого числа, потом, как я понимаю, они сразу прилетели сюда, похороны… Когда я уже здесь стажировался при Тамаре Олеговне, я их ни разу не видел. То есть они за такой короткий период успели всем присесть на уши?

– Да. Сначала, как я понял, похоронили, а потом стали наведываться в школу. Мне, конечно пришлось сразу появиться, а к этому времени они уже подключили телевидение и несколько независимых местных интернет-сообществ… И всё понеслось… Первая неделя была – сравнения подобрать не смогу – чистилищем, адом. Было жарко как в июле… И жар этот был совсем неприятным…

– Кожа сползала от ожогов?

– Вместе с мясом.

Когда читаешь новости, представляешь себе нечто другое: школа держится особняком, а на проверке все переживают, все боятся и ждут ещё одного незапланированного суицида. Если он произойдёт… школа не оправится. Слишком много смертей. Четыре – это тоже очень много. В норме не должно быть ни одной.

– Напишу им уже после работы. – Герман убрал визитку в чехол телефона.

– Спасибо.