Виолетта Винокурова – Бог нашептал (страница 19)

– Почему ты так считаешь?

– А как ещё считать? Это умереть просто – раз и лишил себя всех проблем, а чтобы жить, эти проблемы надо решать, надо жопой своей шевелить, а не сидеть на месте и ныть постоянно о том, какой я, боже, бедный и несчастный. Убили себя, вышли из игры и довольны.

– А ты не думал о том, что для того, чтобы покончить жизнь самоубийством, тоже нужны силы?

– Для чего? Чтобы таблетки проглотить или повеситься? – Голая брезгливость и ядовитая небрежность. – Гера, как хочешь, так и думай, но всё просто: чтобы жить, надо стараться; чтобы умереть – ничего не надо. Все они поголовно идиоты и трусы, которые не могли взять ни себя в руки, ни свои жизни. Того же Артёма взять. Страдал от одиночества? Ну так нашёл бы друзей, сложно так что ли? Не нравился внешний вид? Надо было спортом заняться, привести себя в форму, а не сидеть в интернете, кабинете информатике, у Маринки и ныть, ныть постоянно. Что он сделал для того, чтобы сделать свою жизнь лучше? Да ничего. Подстрадывал там, постанывал, да и это всё, что он делал. Ну и где здесь силы, воля? Может и лучше, что они умерли? Не будут заполнять пространство.

– То есть ты считаешь, что такое отделение сильных от слабых нужно?

Adler fängt keine Fliegen .

– Не я это решаю. Это они сами решили. Слишком слабы, чтобы жить? Значит, умереть. Такой у нас сейчас естественный отбор.

– А если бы они сделали всё, чтобы жизнь стала лучше, но она не стала, то что тогда?

– Такого не может быть. – Андрей нахмурился, не мог себе даже представить. – Значит, хреново старались. Или делали не то, что надо.

– А как тогда определить, сколько надо стараться и делать то, что надо?

– Гер, мне откуда знать? Они сами это должны решить. Если тебя в жизни что-то не устраивает, то ты это меняешь. Если нет, то всё тебя устраивает и нюни распускать ты не имеешь права. Сам же такую жизнь выбрал, так и чё ныть? Страдалец нашёлся. Все они страдальцы, видимо, раз даже выжить не смогли.

– Хм, а выживание ты считаешь жизнью?

– Выживание тоже требует сил и воли, это – часть жизни. Нормально, если есть она.

– А ты живёшь или выживаешь?

– А по мне не видно? – Самодовольная ухмылка на всё лицо. – Конечно, живу. А если бы не нравилось, что-нибудь да поменял, чтобы занравилось. У меня нет времени, чтобы тратить его на нытьё и причитания по поводу того, что жизнь, сука, ко мне так неравнодушна, что заставляет страдать. Вообще, что такое жизнь? Это лишь отрезок от рождения до смерти. Это время. Жизнь – абстрактное понятие, не наделённое ни чувствами, ни желаниями. Она ничего не может нам сделать, но все так привыкли говорить: «Жизнь не справедлива, у меня такая плохая жизнь, меня бог не любит». Какая к чёрту разница? Жизнь – это неодушевлённое явление, которое никак на тебя повлиять не может. Влияют уже какие-то материальные вещи, люди, да и то, ты сам решаешь, что с ними делать. Тебя задирают? Дай им сдачи, покажи, что ты не тот, кого можно задирать. Нет денег? Иди работать. Если надо, пойдёшь туда, где будут платить, даже если не очень нравится. Деньги же нужны. Не устраивает муж-абьюзер? Ну так вали от него, чё терпеть, если ты понимаешь, что он конченный. Люди… страдают какой-то хернёй, развозя сопли и ничего не делая, кроме причитания о том, какая у них тяжёлая судьба. Ну раз тяжёлая, сделай её лёгкой, в чём проблема.

Герман мог объяснить, в чём проблема, но смысл дискуссии нулевой. Андрей не воспримет, не пошатнёт свою точку зрения. Отчасти в ней нет ничего плохого, пока она не затрагивает других людей. Он имеет право думать так, как считает нужным, и жить согласно своим словам. Если он может подобным образом решать проблемы, то он устроится в жизни лучшим способом, но, если он будет продвигать свои взгляды в массы, он может нанести вред. В его словах не только уверенность, в них слепота и глухота к остальным, о внутреннем устройстве которых Андрей не задумывается.

Его жизненная парадигма проста, доступна, но исключает внутренние переживания. Если она ему подходит – замечательно, но других ему трогать нельзя.

– Практичный у тебя взгляд, – заключил Герман.

– А смысл иметь другой?

– Быть может, для кого-то смысл и есть, я не знаю.

– А у вас какой? Расскажете? Или нельзя открываться людям ниже по статусу?

– В школе для меня нет людей ниже по статусу. Я бы не стал так разговаривать, если бы считал себя выше тебя, хотя и мог бы. Взять твоё же панибратское «Гера», мы – не друзья и не товарищи, я бы мог, как Ирина Николаевна, вспылить, указать тебе на место в школьной иерархии, но я этого не делаю. И не то чтобы мне хотелось это сильно делать. Все твои слова, все твои действия в достаточной мере рассказывают о тебе, поэтому я не вижу смысла их ограничивать.

– Вот если бы это сказала Иринка, я бы ей ни на йоту не поверил, ну а вам верится. Не в том, что вы говорить, а как вы это говорите. Спокойно так, принимая все мои закидоны, будто они ничего не стоят. – Он кивнул на ноги, водруженные на столе. – Интересно. Тамарка такой же была? Никогда бы не подумал.

– Она была другой. Мы – разные люди, а значит, и разные специалисты.

Андрей хмыкнул и глянул на стену с сертификатами.

– Бумажек у вас одинаково. И как оно вообще? Стоит того, чтобы этим заниматься?

– Психологией в общем или общением с людьми?

– И то, и другое.

– Стоит. Я люблю говорить с людьми. Не отрицаю, что бывают те, с кем говорить сложно, но это не означает, что невозможно. Есть много условностей, которые нужно держать в голове. Сложные разговоры – это новое испытание, вызов, нужно думать не так, как ты привык это делать.

– И даже с такими, как я, нравится говорить? – Персональный вызов от Андрея.

– А какой ты?

– Ну вы же видите.

– Я вижу одно, а ты можешь подразумевать другое, поэтому я прошу уточнить.

Он засмеялся и откинул голову, потом вытянул руки, вздохнул облегчённо и развалился в кресле так, будто из его тела удалили кости и мышцы.

– Что я такой говнюк, который людям жить спокойно не даёт, учителей по именам называет и насмехается над суицидницами. Вот с такими нравится?

– Разговор – это форма, а вот уже темы и люди – её содержимое.

Андрей показательно закатил глаза, но при этом улыбался. Понимал, что не задаст такой вопрос, на котором Герман проколется и покажется себя с такой стороны, с которой себя постоянно демонстрирует Иринка. Совсем не такой человек. Другой. И не как Тамарочка. И не Марина Алексеевна, и не Егор Добролюбович с Наталией Дарьевной. Похоже, Герману удалось произвести правильное первое впечатление, другое дело – каким должно будет быть второе и что понадобится Андрею, если он захочет сам прийти?

Захочет ли? Навряд ли. Он решает свои проблемы по мере поступления, он с ними не варится, для него это – показатель отсталости, а он свою жизнь может жить, поэтому «тупить» на одном месте не будет, а, значит, и посиделки с психологом ему не нужны. Только час времени отнимают.

– Если хочешь, можешь идти.

– Выгоняете?

– Я думаю, что Ирины Николаевны давно здесь нет.

– А если придёт по окончанию?

Андрея это действительно интересовало?

– Ты хочешь остаться? – уточнил Герман.

Тот моргнул несколько раз и пожал плечами.

– На ваше усмотрение.

– Я думал, что мы тут просто балаболим без какой-то темы, а тебе такое не сильно впёрлось?

На слово Андрей отреагировал.

– Да, Гер, интересный ты человек. Ну, по крайне мере, ты не стал мне мозги вправлять из-за того, как я отношусь к суицидникам и этим, – он встряхнул головой, – у которых самооценка занижена до девятого круга ада. Мне обычно обратное пытаются доказать, тип: человек страдает, он по-другому не может, его пожалеть надо, ему надо помочь, ну а как таким людям помогать, если они сами себе помочь не могут? Не стараются. Стоят в болоте и ноют, что застряли, а там воды по колено.

– Но болото затягивает, если слишком активно барахтаться.

– Это потому, что нужно знать, как в нём двигаться.

– А если они будут погружены, например, по пояс?

– Тогда пусть зовут на помочь.

– Если никто не пришёл?

– Хреново звали.

Всё в его жизни было просто. Слишком просто и оттого немного безумно.

– Для тебя безвыходных ситуаций нет, – улыбнулся Герман.

– Нет выхода, сделай его сам. Вот так это работает. Вообще проблема в том, что до болота можно и не доходить, его же можно обойти, а те, кто идут напрямик, явно идиоты, потому что знают – я уверен, они все всё прекрасно знают – что, если пойдут туда, увязнут и идут: без страховки, без помощников, не привязав себя к дереву, чтобы потом по верёвке выйти.

– А если это такое болото… которое не видно?

– Такого же не видно.

– Но мы же говорим о метафоричном болоте, верно? В жизни бывают ситуации, когда ты видишь одно, а при взаимодействии оно оказывается чем-то совершенно другим, и вот так эти люди утонули.

Андрей посерьёзнел. Прикинул в голове картинку. Задумался.

– Блин, ну да, – цыкнул Андрей и прижал пальцы к виску, – такое тоже может быть. Но всё-таки, – оставался при своём, – если ты идёшь куда-то, ты ведь можешь своих друганов предупредить? Типа: ищите меня там. Ну или можешь взять мобильный и позвонить.

– А если связь не ловит?

– Блин, Гер! Усложняешь ситуацию.