Виолетта Весна – Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена (страница 5)

Замок заедал. Я почти забыла, как нужно приподнимать ключ, чуть нажимать плечом и только потом поворачивать. Мама делала это одним движением. Я когда-то злилась:

— Мам, надо сменить замок.

А она отвечала:

— Зачем? Этот меня знает.

Сегодня старый замок узнал меня не сразу.

В квартире было темно и холодно. Я вошла, закрыла дверь и долго стояла в прихожей, не включая свет. За спиной щелкнул замок, и этот звук показался мне громче музыки, тостов, голоса Романова, сообщения Александра.

Вернись. Немедленно.

Я не вернулась.

С этой мыслью нужно было что-то сделать. Поставить ее на полку, завернуть в тряпку, спрятать в шкаф. Но она стояла посреди меня, огромная и невозможная.

Я не вернулась.

Я включила свет.

Лампочка в коридоре мигнула и загорелась желтым, усталым светом. На стене висело старое зеркало, потемневшее по краям. Под ним — узкая тумба для обуви. На тумбе — керамическая мисочка для мелочи, где все еще лежали две пятирублевые монеты, пуговица и мамины старые очки.

Я сняла пальто, повесила на крючок и прошла на кухню.

Квартира была маленькая: кухня, две комнаты, узкий коридор, ванная, в которой вода из крана всегда сначала кашляла ржавчиной. После просторного дома Царева здесь все казалось почти игрушечным. Низкий потолок. Старые обои с выцветшими цветами. На подоконнике пустые горшки. В углу кухни — круглый стол, покрытый клеенкой, которую мама меняла каждый год, но всегда покупала почти одинаковую.

Я провела пальцами по спинке стула.

Пыль.

Надо было чаще приезжать. Надо было разобрать вещи. Надо было решить, что делать с квартирой. Александр предлагал продать ее еще три года назад.

— Зачем тебе эта развалюха? — сказал он тогда. — Только налоги платим. Продадим, деньги положим на счет Олесе.

Я не смогла.

Он больше не спрашивал, но каждый раз, когда приходила квитанция, смотрел на нее так, будто я держу в руках доказательство собственной непрактичности.

Теперь эта «развалюха» была единственным местом, куда я могла прийти без разрешения.

Я открыла кран. Трубы застонали. Вода пошла рыжая, потом мутная, потом прозрачнее. Я достала из шкафчика кружку. Белую, с трещиной у ручки. Налила воды и выпила стоя.

Телефон в сумке завибрировал.

Я вздрогнула так резко, что вода пролилась на пальцы.

На экране снова было имя Александра.

Я смотрела, как оно светится, пока звонок не оборвался. Потом начался второй. Третий. Потом сообщение.

«Маша, не вынуждай меня искать тебя через людей.»

Я положила телефон экраном вниз на стол.

Через минуту он снова завибрировал.

Я не взяла.

В доме Александра я брала трубку всегда. Даже если была в ванной. Даже если разговаривала с врачом Олеси. Даже если несла горячий противень и обожгла руку. Александр не любил, когда его звонки оставались без ответа. У него на это была фраза:

— Если я звоню, значит, есть причина.

У меня тоже была причина не отвечать.

Я села на стул. Старый, скрипучий. Подо мной он жалобно вздохнул, и этот звук вдруг оказался последней каплей.

Я закрыла лицо руками.

Слез не было.

Ни одной.

Я ждала, что расплачусь еще на крыльце. Или в такси, которое так и не вызвала. Или в подъезде, пока искала ключи. Или сейчас, на маминой кухне, где можно было наконец не держать лицо.

Но слез не было.

Внутри было пусто и холодно, как в квартире, где давно никто не жил.

Я просидела так, наверное, минут десять. Или час. Время потеряло форму. Потом поднялась, нашла в шкафу старую кастрюлю, поставила кипятить воду. Чай в доме тоже нашелся — черный, просроченный, в помятой коробке. Я заварила его просто потому, что руки должны были что-то делать.

Пока вода нагревалась, я прошла в мамину спальню.

Комната осталась почти такой, как при ней. Шкаф, кровать с металлической спинкой, комод, занавески с мелкими голубыми цветами. На стене фотография: мама молодая, в светлом платье, держит меня маленькую на руках. Я смотрела на это фото и почти не узнавала девочку. Кудрявая, упрямая, смешная. У нее были пухлые коленки и лицо человека, который еще не знает, что однажды научится молчать лучше всех.

На кровати лежало сложенное покрывало. Я встряхнула его, поднялась пыль. Нашла в шкафу старое постельное белье, пахнущее нафталином и мылом. Расстелила простыню, сняла платье, аккуратно повесила его на спинку стула.

На внутренней стороне платья у талии была маленькая зацепка.

Наверное, задела за край стола, когда ставила бокал с кольцом.

Кольцо.

Я села на край кровати.

В доме сейчас, наверное, уже заметили. Или еще нет? Может быть, Александр продолжил вечер. Сказал гостям, что мне стало нехорошо. Виолетта, конечно, помогла. Правильно отвела внимание. Налила кому-то чай. Сказала: «Мария Сергеевна переутомилась».

Переутомилась.

Как удобно.

Я легла, не выключая свет.

Матрас был жесткий, подушка слишком плоская. В доме у нас была большая кровать, белье из плотного хлопка, идеальная температура, тяжелые шторы, которые не пропускали ни одного уличного фонаря. Александр спал с правой стороны. Всегда. Даже в отелях он занимал правую сторону, и я за двадцать лет перестала спрашивать почему.

Сейчас справа от меня была пустая стена с обоями.

Я лежала и слушала, как в батарее щелкает вода.

Телефон снова вибрировал на кухне.

Я не встала.

Утро началось с холода.

Я проснулась резко, будто кто-то позвал меня по имени. Несколько секунд не понимала, где нахожусь. Потолок был низкий, желтоватый. Занавески пропускали серый свет. Под щекой пахло старым бельем. В горле пересохло.

Потом все вспомнилось.

Юбилей. Виолетта. Романов. Пауза Александра. Кольцо в бокале. Крыльцо. Мамины ключи.

Я села на кровати.

Тело ломило так, будто я не спала, а всю ночь несла тяжелые коробки. На стуле висело вечернее платье. В дневном свете оно выглядело чужим и жалким. Темно-синяя ткань, аккуратный крой, след чужого вечера. Я взяла его и вдруг поняла, что не хочу больше надевать.

Даже чтобы вернуться за вещами.

На кухне телефон лежал экраном вниз. Я подошла и долго не решалась перевернуть.