Виолетта Весна – Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена (страница 4)

Когда кольцо соскользнуло, я почему-то не почувствовала ни боли, ни торжества.

Только легкость.

Страшную, пустую, почти невозможную легкость.

Я вернулась в гостиную.

Тост уже продолжился. Романов говорил что-то о службе, верности, прочном тыле. На слове «тыл» несколько женщин посмотрели на меня с одобрением. Мол, вот она, настоящая жена. Тихая, достойная, выдержанная.

Александр стоял у камина. Виолетта чуть в стороне. Не рядом уже, нет. После неловкости она правильно отступила. Умная женщина всегда знает, когда нужно сделать шаг назад, чтобы потом занять больше места.

Я подошла к столу с шампанским, взяла полный бокал.

Пузырьки поднимались вверх тонкими нервными нитями.

На секунду мне показалось, что если я сейчас посмотрю на Александра, то все еще можно остановить. Он увидит мое лицо. Поймет. Подойдет. Скажет при всех, пусть даже тихо: «Моя жена — Маша». Не Мария Сергеевна. Не хозяйка дома. Не тыл. Просто моя жена.

Но Александр смотрел на Романова.

На тост.

На вечер.

На свою безупречную жизнь.

Я опустила кольцо в бокал.

Оно упало почти без звука. Только тихо стукнуло о стекло и легло на дно, в золотой шепот шампанского.

Никто не заметил.

Почти никто.

Никита Пономарев заметил. Он стоял у двери и смотрел на бокал так, будто увидел не кольцо, а гранату с выдернутой чекой.

Я поставила бокал на край стола.

Потом взяла пальто из гардеробной. Не шубу, которую Александр подарил мне на прошлую годовщину и которую я надевала всего дважды. Простое темное пальто, купленное мной самой несколько лет назад. Тогда Александр сказал, что оно слишком скромное для жены человека его положения.

Сегодня оно оказалось как раз.

У двери меня догнала Виолетта.

— Мария Сергеевна?

Я обернулась.

Она стояла в полутени холла, красивая, спокойная, чуть встревоженная. Не слишком. Ровно настолько, насколько позволяла ситуация.

— Вам нехорошо?

Я посмотрела на нее и вдруг поняла: она ждет, что я сейчас начну бороться за место. За мужа. За дом. За право быть признанной настоящей женой перед женщиной, которая уже примерила мое отражение в зеркалах.

— Нет, Виолетта, — сказала я. — Мне как раз стало очень хорошо.

Она не поняла.

И это было прекрасно.

Я открыла дверь.

Ноябрьский воздух ударил в лицо холодом. За спиной остались голоса, музыка, тосты за моего мужа, мой дом, моя прежняя жизнь и бокал шампанского, на дне которого лежало кольцо.

На крыльце я остановилась только один раз.

Не чтобы вернуться.

Чтобы вдохнуть.

Дом за моей спиной сиял окнами. Большой, красивый, выстроенный так, чтобы производить впечатление. В этом доме я прожила двадцать лет. Родила и вырастила дочь. Ждала мужа из поездок. Встречала его гостей. Училась не задавать лишних вопросов. Прощала холодность, усталость, чужие запахи, поздние звонки, забытые даты, резкие слова, долгие молчания.

Я думала, что терпение — это и есть любовь.

Но любовь не должна требовать, чтобы женщина исчезла.

Телефон завибрировал в руке.

На экране высветилось: Александр.

Я смотрела на имя мужа, пока звонок не оборвался.

Потом пришло сообщение.

«Вернись. Немедленно.»

Я выключила телефон.

И пошла вниз по ступеням.

Без кольца.

Без машины.

Без плана.

Только с одним ясным, почти спокойным знанием: сегодня я вышла из дома не потому, что меня выгнали.

Я вышла потому, что наконец сама открыла дверь.

ГЛАВА 1. Утро в старой квартире

Ключи от маминой квартиры я нашла не сразу.

Они лежали в боковом кармане сумки, на самом дне, среди чеков, помады, старой таблетки от головной боли и сложенной вчетверо квитанции из химчистки. Маленькая связка на выцветшем брелоке в форме яблока. Олеся когда-то подарила его моей маме на восьмое марта, когда ей было семь. Мама тогда смеялась, говорила, что теперь у нее будут самые нарядные ключи во всем подъезде.

После ее смерти я не смогла выбросить брелок.

Как и многое другое.

Подъезд встретил меня тем запахом, который невозможно перепутать: старая краска, влажный камень, чужая жареная картошка, пыль на батареях. В доме Александра пахло деревом, дорогим воском и свежими цветами. Здесь пахло жизнью, которую никто не выставлял напоказ.

Я поднималась на третий этаж пешком. Лифт опять не работал. Он и раньше чаще стоял мертвым железным шкафом, чем ездил, но мама всегда говорила:

— Зато ноги не забудут, для чего они нужны.

Я вспомнила ее голос так ясно, что на второй площадке остановилась.

В пальто было жарко, ладони дрожали. Не от холода. Холод, наоборот, держал меня в одной форме, не давал расползтись. Я только сейчас начинала понимать, что ушла из дома почти без вещей. Без машины. Без зарядки. Без косметички. Без сменной обуви. Без ночной сорочки.

Смешно.

Женщина, которая двадцать лет собирала мужа в командировки так, что у него не забывалась ни одна таблетка, ни один документ, ни одна запасная рубашка, сама ушла из дома с сумкой, телефоном и пустым пальцем.

Палец казался чужим.

Я посмотрела на светлую полоску кожи там, где до вечера было кольцо. В подъездном свете она выглядела почти болезненно. Будто я сняла не украшение, а повязку, под которой много лет не заживала рана.

Дверь в мамину квартиру открылась с третьего раза.