Виолетта Весна – Не бывшая. Живая (страница 2)

Игорь тоже поднялся. На секунду Анне показалось, что он сейчас скажет правду. Сразу. Здесь. Всем троим. И это будет ужасно, но честно. Однако он сделал то, что делал всегда в трудных ситуациях: выбрал самый удобный выход.

— Мы просто разговариваем, — сказал он. — Иди, Лиз.

— Я не маленькая, — резко ответила дочь. — Что случилось?

Анна почувствовала, как внутри поднимается волна — не слёз, не истерики, а дикого желания защитить ребёнка хоть от чего-то, раз уж себя не удалось.

— Лиза, пожалуйста.

Дочь стояла ещё несколько секунд, потом дёрнула плечом и ушла. Дверь своей комнаты она закрыла не хлопком, а аккуратно. Это почему-то ранило сильнее. Хлопок был бы злостью. Аккуратность — страхом.

Игорь снова сел. Анна осталась стоять.

— Ты хотя бы понимаешь, что делаешь? — спросила она.

— Понимаю.

— Нет. Если бы понимал, не говорил бы так, будто просишь передать соль.

— А как надо? С истерикой? С покаянием? Это что-то изменит?

— Для тебя, наверное, уже нет.

Он устало потёр переносицу.

— Я не хочу делать тебе ещё больнее.

На этот раз она всё-таки тихо рассмеялась.

— Поздно, Игорь.

Он посмотрел на неё так, будто хотел сказать что-то человеческое, нужное, но все подходящие слова уже принадлежали прошлому. Между ними вдруг встало всё несказанное за последние годы — её попытки поговорить, его «потом», «не сейчас», «я устал», «ты опять начинаешь». Анна с пугающей ясностью увидела: этот вечер не обрушился на неё внезапно. Он шёл к ней долго. Просто она до последнего делала вид, что не слышит его шагов.

— Ты уйдёшь сегодня? — спросила она.

— Часть вещей я уже забрал.

Эти слова прозвучали как пощёчина.

— Уже?

— Я не хотел устраивать это при вас.

При вас. Будто он говорил не о семье, а о соседях по коммунальной квартире.

Анна обхватила себя руками. В кухне стало холодно, хотя батарея была горячей. Она вдруг очень ясно представила, как всё происходило без неё: собранная сумка, рубашки, аккуратно снятые с вешалок, документы, зарядка от телефона, может быть, любимая кружка. Значит, он стоял у этого шкафа, открывал дверцы, выбирал, что брать, а она в это время покупала Лизе тетради или звонила матери. Жизнь разделялась без её участия.

— Кто она? — спросила Анна.

— Не надо.

— Кто она, Игорь?

— Это ничего не даст.

— Мне даст. Хотя бы понимание, ради чего ты так легко вышел из нашей жизни.

Он резко встал.

— Я не выходил легко.

— Правда? — теперь её голос дрогнул. Впервые за весь разговор. — А как это называется? Ты уже всё решил. Ты уже часть вещей увёз. Ты уже несколько месяцев живёшь двойной жизнью. Что именно далось тебе трудно? Фраза? Или дорога от двери до кухни?

Он смотрел на неё молча. И в этом молчании не было ни раскаяния, ни борьбы. Только раздражённая усталость человека, которого вынудили досказать неприятное.

Анна поняла вдруг с пронзительной ясностью: он не злодей, не чудовище, не герой чужого романа. Он просто человек, который давно ушёл сердцем, а теперь пришёл оформить уход словами. От этой простоты стало невыносимо.

Она отвернулась и сказала:

— Иди.

— Ань...

— Иди. Пока я ещё могу это сказать спокойно.

Он постоял секунду, потом вышел из кухни. Анна слышала, как в коридоре он берёт ключи, как тихо говорит что-то Лизе через закрытую дверь её комнаты, как открывается входная дверь. Ни слёз, ни прощаний. Только щелчок замка.

И всё.

Дом не содрогнулся. Просто стал другим.

Анна стояла у мойки и смотрела в чёрное окно, в котором отражалась её собственная кухня: светильник над столом, кастрюля, полотенце на ручке духовки, женщина у раковины с лицом, будто написанным неуверенной рукой. Она не знала, сколько прошло времени, когда за спиной снова послышались шаги.

— Мам.

Лиза говорила тихо. Анна обернулась.

Дочь стояла босиком, обхватив себя за локти. Подростковая резкость исчезла с её лица, остался только страх, отчаянно скрываемый упрямством.

— Он ушёл? — спросила она.

Анна хотела соврать. Хотела сказать: нет, просто вышел, скоро вернётся, всё не так, как ты подумала. Но в этот вечер ложь уже сделала своё дело.

— Да, — ответила она.

Лиза побледнела.

— Насовсем?

Анна почувствовала, как что-то тёплое и живое, до сих пор державшееся внутри, наконец треснуло. Не при муже. Не от слов о другой женщине. А сейчас — от детского лица, которое за секунду стало старше.

Она шагнула к дочери, но та отступила.

— Это из-за тебя? — быстро спросила Лиза, будто боялась не успеть задать главный вопрос.

Анна замерла.

— Что?

— Я не знаю, — почти крикнула дочь, и голос её сорвался. — Вы всё время молчали, как будто ничего нет! А теперь вот это! Это из-за тебя? Или из-за него? Кто вообще... кто так делает?

Последние слова прозвучали уже не злостью, а болью.

Анна подошла ближе и всё-таки коснулась её плеча. На этот раз Лиза не отстранилась. Только дрожала — мелко, незаметно, как дрожат люди, которые изо всех сил стараются не заплакать.

— Это не из-за тебя, — сказала Анна. — Слышишь? Никогда не из-за тебя.

— А из-за кого?

У Анны не было ответа, который мог бы спасти обеих.

Она только притянула дочь к себе. Сначала неловко, будто давно не знала, как это делается. Потом крепче. Лиза уткнулась ей в плечо и наконец заплакала — зло, глухо, сдерживая всхлипы, как будто даже на слёзы нужно разрешение.

Анна гладила её по волосам и смотрела поверх её головы на коридор, где всё осталось по-прежнему: зеркало, пуфик, коврик у двери. Только одна пара ботинок исчезла, и вместе с ней — вся прежняя жизнь.

Позже, когда Лиза уснула, вымотанная слезами, Анна прошла в спальню. Свет включать не стала. В полутьме комната казалась чужой гостиницей. Она подошла к шкафу и открыла дверцу.

Правая половина пустовала.