Виолетта Весна – Не бывшая. Живая (страница 4)

— Холодно. Устало. Всё время с этим лицом, будто тебя обидели ещё в прошлом веке. Мужчинам такое тяжело.

Анна медленно опустилась на стул.

— Мам, ты сейчас серьёзно?

— А что, мне надо изображать удивление? Я тебе сколько раз говорила: мужчина домой должен идти, а не возвращаться по обязанности.

— Спасибо, — сказала Анна. — Очень вовремя.

— Не ершись. Я не против тебя. Я просто говорю как есть. Семью надо держать, пока она держится. Ты слишком всё отпускала.

Анна почувствовала странное, почти чистое изумление. Как можно — вот так, с утра, на вторые сутки после крушения, — уже искать виноватую с той же деловитостью, с какой ищут в магазине скидочную карту?

— Он мне изменял, — сказала она.

Мать помолчала.

— Ты уверена?

— Он сам сказал.

— Ну, мужчины иногда говорят лишнее, когда хотят уйти. Это ещё надо понимать.

— Понимать что?

— Что сейчас главное — не гордость. Главное — не довести до окончательного. Может, он одумается.

Анна прикрыла глаза. И вдруг ясно представила себе мать молодой — такой же красивой, как на старых фотографиях, с высокой причёской и тонкой талией, рядом с отцом, который всю жизнь говорил громче, чем любил. Сколько раз она сама проглатывала обиды? Сколько раз называла это мудростью? И сколько потом пыталась передать дочери как единственную форму женского выживания?

— Нет, мам, — сказала Анна. — Я не буду его удерживать.

— Вот! — сразу оживилась Нина Павловна. — А потом плакать будешь. Тебе тридцать девять, не девочка. С ребёнком. Мужики вокруг тебя в очередь не встанут.

Анна молчала.

— Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Надо думать. Спокойно. Без этих твоих молчаний. Поговори с ним. Не дави. Не обвиняй. Покажи, что ты готова всё исправить.

— Всё исправить, — повторила Анна.

— Да. И если там кто-то есть, это ещё не конец. У мужчин бывает. Главное — не разрушить дом своими руками.

Разрушить дом своими руками.

Анна посмотрела на пустой стул у стола, на вторую чашку, которую машинально достала утром, на холодильник, увешанный школьными магнитами и расписанием Лизы, — и вдруг так устала, что не смогла больше злиться.

— Мне нужно идти, мам, — сказала она. — Позже созвонимся.

— Ты только не упрямься. Слышишь? Жизнь длинная, а гордость...

Анна сбросила звонок и сразу положила телефон экраном вниз, как вчера сделал Игорь.

На кухне стало тихо. Такой тишины в доме давно не было. Не утренней, не сонной, а оголённой. Она сидела, не двигаясь, пока чайник не щёлкнул снова, напоминая, что давно остыл.

Потом всё-таки заставила себя встать, переодеться, открыть ноутбук. На экране мигали письма, в мессенджере ждало сообщение от клиентки: «Анна, добрый день, сможете сегодня до обеда посмотреть правки?» Она уставилась в эти слова так, будто они были на чужом языке. До обеда. Как легко люди пишут о времени, когда не знают, что у кого-то внутри время ночью остановилось.

Она ответила: «Да, к обеду всё будет».

Пальцы печатали сами. Женщина, у которой рушится жизнь, всё равно отвечает вежливо и по делу. Это почти талант.

К полудню Анна уже сидела за столом с кружкой остывшего чая и исправляла текст о детских развивающих занятиях. Предложения были тусклые, кривые, полные канцелярской ваты. Обычно она быстро приводила такое в порядок. Сегодня же каждое слово сопротивлялось. Анна перечитывала строчку по три раза и не могла удержать смысл. Мысли всё время ускользали в сторону: как он сказал это? каким голосом? давно ли собирал вещи? заметила бы она, если бы захотела замечать? Видела ли её когда-нибудь та женщина? Понимала ли, что занимает уже не просто мужчину, а чью-то жизнь?

На экране плыло. Она потёрла лоб и встала. Надо было пройтись по квартире, выпить воды, открыть окно.

В спальню она вошла не сразу. Сначала будто попросила у самой себя разрешения. Но потом всё-таки шагнула и, не глядя на кровать, направилась к комоду. Там, в верхнем ящике, лежали счета, гарантийные талоны, старые договоры, путёвки, чеки — вся бумажная пыль совместной жизни.

Анна села на пол и начала перебирать папки.

Ей самой было непонятно, что она ищет. Может быть, хоть что-нибудь, что объяснило бы не вчерашний вечер, а месяцы до него. Может быть, запись, квитанцию, чужое имя. Может быть, повод сказать себе: вот оно, вот знак, я не сошла с ума, всё было по-настоящему.

Она нашла старую страховку, просроченную банковскую карту Игоря, билеты в театр трёхлетней давности, сложенный пополам детский рисунок Лизы, где они были втроём: она, папа и мама, все с круглыми головами и жёлтым солнцем над домом. На обороте корявыми буквами было написано: «Мы вместе».

Анна закрыла глаза. Пальцы задрожали.

Потом из папки с документами выпал чек. Ничего особенного — гостиница, два месяца назад, пригородный отель. Игорь в те дни говорил, что у него выездное совещание с ночёвкой. Она помнила, потому что у Лизы тогда поднялась температура, и Анна весь вечер металась между градусником, ванной и аптекой, а он звонил раз в три часа, спрашивал: «Ну как вы?»

На чеке было указано: двухместный номер.

Она смотрела на бумажку долго, не моргая. Не плакала. Не кричала. Просто сидела на полу, и внутри что-то очень тихо оседало, как штукатурка в старом доме.

Так вот почему его вчерашнее признание не было началом. Начало случилось раньше. Намного раньше. Просто она всё это время жила в комнате, где уже треснула стена, и убеждала себя, что это всего лишь тень.

Анна встала, подошла к окну и распахнула его настежь. В комнату вошёл сырой мартовский воздух. Холод ударил в лицо, но ей стало легче дышать.

Во дворе дети возвращались из школы, таща за собой рюкзаки. Молодая женщина в яркой шапке ругала сына за мокрые ботинки. Мужчина у подъезда говорил по телефону и смеялся. У всех шла их собственная жизнь — с покупками, домашними заданиями, простудами, маршрутками, недосоленным борщом, ссорами, примирениями. И только у неё всё вдруг раскололось на «до» и «после», хотя снаружи ничто этого не показывало.

Телефон снова зазвонил.

На этот раз — Игорь.

Анна смотрела на экран несколько секунд, потом ответила.

— Да.

— Лиза пришла?

Голос был обычный. Рабочий. Собранный. Как будто он звонил сообщить, что задержится к ужину.

— Ещё нет.

— Хорошо. Я хотел вечером заехать. Поговорить с ней.

Анна прислонилась плечом к стене.

— Только с ней?

Он помолчал.

— Не начинай, пожалуйста.

Вот оно. Самое ненавистное. Не начинай. Словно всё начатое — ею. Словно это она вчера пришла домой с чужой жизнью в кармане.

— Во сколько? — спросила она.

— Часов в семь.

— Ладно.

— Ань...

— Что?

— Давай без сцен. Ради Лизы.

Анна вдруг улыбнулась — устало, почти ласково. Как улыбаются человеку, которого только что окончательно поняли.