Виолетта Стим – Мой господин Смерть (страница 40)

На мое предложение парень смотрит с плохо скрываемым удивлением. Секунду он просто сидит и изучает взглядом мою протянутую руку, словно это какой-то диковинный артефакт. Затем улыбается, тщетно пытаясь это скрыть.

— Танцевать, под блюз? — переспрашивает он. — Айви, ты полна сюрпризов сегодня. Однако, боюсь, мои танцевальные навыки покрылись пылью веков не меньше, чем эта бутылка вина.

— Ох, не прибедняйся, я помню, как хорошо ты танцевал в баре, — улыбаюсь я, и чуть настойчивее шевелю пальцами. — Я поведу.

Напоминание о баре заставляет его усмехнуться уже привычнее, но Морт все же встает. Берет мою протянутую руку своей, другую осторожно кладет на талию, и от этого простого прикосновения мне становится тяжело дышать.

Мы начинаем двигаться в ту-степе. Неуклюже сначала, но потом находим какой-то общий темп. Я действительно веду, однако он легко подхватывает мои движения, словно читая мысли. Кружимся по небольшому пространству между столом и стеной, и мир сужается до тусклого света свечей, хриплого голоса Бесси Смит и его темных глаз, которые смотрят прямо в мои. Тени танцуют вместе с нами на стенах, сплетаясь и расходясь.

— Ты знаешь, Айви, — тихо говорит он над самым моим ухом, — это странное ощущение. Быть здесь, вот так, с тобой. Под эту музыку забытой эпохи.

Моей

эпохи, если уж быть совсем честным. Ревущие двадцатые… Будто время повернулось вспять и одновременно исказилось до неузнаваемости.

Двадцатые… Подумать только!.. Так вот, почему он настолько внимательно слушал, как я читала ему Фицджеральда. Потому что он, по сути, Гэтсби и есть. Морт жил в то самое время, лично видел эпоху сухого закона, девушек-флепперш, возможно, даже бывал в спикизи. А после выстроил себе гротескный большой дом, сотканный из воспоминаний и разбитых мечт. Желал, как и герой романа, вернуть прошлое…

Нет. Не только, как герой романа. Но и как

я

. Мы оба желаем этого, тянемся к этому, даже понимая всю невозможность.

Только бы не стать его Дейзи Бьюкенен… Закончилось для них все плохо.

Очевидно заметив цепочку невеселых размышлений, наверняка отразившуюся на моем лице, Морт притягивает меня ближе, и рука на талии чуть сжимается. Теперь я чувствую твердость его груди, ощущаю дыхание на своих волосах.

— Иногда мне кажется, — продолжает Морт, понизив голос до шепота, — что вся эта вечность — лишь бесконечное ожидание чего-то, что могло бы нарушить монотонность небытия. Или, возможно… кого-то.

Его слова пропитаны такой застарелой болью и тоской, что они ранят и притягивают одновременно. Это слова существа, которое несет на себе тяжесть бесчисленных смертей, и которое вдруг

вспомнило

, что такое быть живым.

— А может, — отвечаю я так же тихо, заглядывая в его глаза, — не стоит ждать или пытаться возродить прошлое? Может, стоит просто жить? Даже здесь. Даже сейчас. Находить что-то хорошее в моменте. Например, как этот ужин, или этот танец.

Его взгляд теплеет. Да, именно теплеет, — это уже не такое немыслимое слово для Жнеца. Он чуть склоняет голову, и наши лица оказываются совсем близко. Я вижу каждую деталь безупречных, но таких опасных черт.

Кажется, еще мгновение, одно неосторожное слово или движение — и я сделаю что-то непоправимое. Скажу то, что нельзя говорить. Переступлю черту, за которой нет возврата.

И в этот самый напряженный момент Морт вдруг смотрит на мое запястье, которое держит в своей руке. Его пальцы скользят чуть ниже, касаясь того места, где под кожей пульсирует моя метка — черная, переливающаяся жижа, похожая на миниатюрную реку, заключенную под невидимый барьер.

Лицо парня мгновенно меняется. Теплота исчезает, уступая место холодной сосредоточенности, брови сходятся на переносице, а в глазах вспыхивает что-то темное, почти злое. Он резко останавливается посреди танца, и пальцы крепче сжимают мое запястье, не причиняя боли, но удерживая.

— Твоя энергия, — шепчет Морт, и в его голосе звенят стальные нотки. — Осталась едва ли половина... Айви, как часто ты наполняла мой графин?

Я вздрагиваю от неожиданности и резкой смены его настроения. Взгляд Жнеца приковывает меня к месту.

— Я делала то, что должна была, — выдыхаю, пытаясь высвободить руку, но он не позволяет. — Я ведь обещала помочь тебе. Ты был слаб, Морт.

— Это не повод для безрассудства! — восклицает он, и голос становится жестче, но я вижу, что злость парня направлена не столько на меня, сколько… на самого себя. Морт смотрит на темную метку на моей руке так, словно она обжигает его и рывком отводит взгляд. — Я слишком плохо заботился о тебе...

Он отпускает мою руку, но не отступает. Взгляд возвращается к моему лицу, и в нем я вижу уже не гнев, а тревогу.

— Все в порядке, Морт, — пытаюсь я его успокоить, хотя сама чувствую смятение. — Я восстановлюсь. Это просто энергия.

— Нет, — качает головой Морт, его лицо мрачно и решительно. — Не в порядке. Ты больше не будешь наполнять этот проклятый графин так часто. Слышишь? С чего вдруг ты начала беспокоиться обо мне больше, чем о себе? Пожалуйста, побудь эгоисткой подольше, Айви, прошу тебя. Я справлюсь. Справлюсь и с меньшим. Твоя жизнь… она важнее.

Слова Морта ошеломляют. Смерть беспокоится о моей жизни? Говорит, я важнее? Это настолько выбивается из всего, что голова идет кругом.

Он делает шаг ко мне, снова сокращая дистанцию. Рука поднимается, пальцы осторожно касаются моей щеки. Его взгляд — темный омут, в котором смешались тревога, нежность и необъяснимое, пугающе глубокое чувство. Морт наклоняется, губы почти касаются моих…

И я отворачиваюсь. Быстро, инстинктивно.

Не потому, что не хочу. А потому, что хочу этого

слишком

.

Все это — слишком. Слишком быстро. Слишком страшно. Все перепуталось — внезапная забота, гнев, почти признание, близость...

Волшебство момента рушится.

Воздух снова становится холодным и колючим. Морт застывает, как застывают и его пальцы возле моего лица. В глазах на мгновение вспыхивает удивление, потом — что-то похожее на боль. Он медленно опускает руку.

Я не могу смотреть на него. Чувствуя, как краска заливает лицо, разворачиваюсь и, не говоря ни слова, почти бегом выхожу из столовой, оставляя парня одного среди теней, свечей и затихшей музыки.

Бегу по коридорам особняка, пока не оказываюсь у двери своей комнаты. Захлопнув ее за собой, я прислоняюсь спиной к холодному дереву и сползаю на пол, пытаясь унять учащенное дыхание.

Боже… О, боже, ну что со мной не так?!

***

Вина накатывает липкой, неприятной волной. Какой же дурой я себя чувствую!

Он открылся мне — так, как никогда раньше. Показал свою уязвимость, тоску по давно утраченной жизни. Беспокоился обо мне, о моей глупой человеческой энергии. Был так близко…

И я просто сбежала, как испуганный подросток. Ну могла бы и ответить на поцелуй! Что в этом такого? Серьезно? Мы же уже целовались. Дважды. Один раз чуть не переспали. Мы видели друг друга совершенно беззащитными, обнаженными — и физически, и, кажется, эмоционально, когда я выхаживала его после нападения. Так что же изменилось сейчас? Почему этот почти поцелуй, внезапное проявление заботы, и нежность в глазах Жнеца — выбили меня из колеи настолько сильно?

Я боюсь спускаться вниз.

Боюсь встретиться с ним взглядом и увидеть там холодное презрение или, что еще хуже, отголосок той боли, которая мелькнула в его глазах, когда отвернулась. Я испортила такой хороший, такой… неожиданно теплый ужин. Ужин, который сама же и затеяла.

Злость на себя смешивается со смущением и растерянностью. На этот вопрос — «что изменилось?» — я пока не готова себе ответить. Потому что, если честно, ответ пугает меня до дрожи.

Пытаясь отогнать навязчивые мысли, я поднимаюсь с пола и бреду к кровати. Зарываюсь под темное одеяло, но это не приносит утешения. Взгляд натыкается на телефон, лежащий на тумбочке.

Вот мое спасение. Привычная возможность отвлечься.

Хватаю его и включаю экран. Тусклый свет бьет в глаза. Машинально, выполняя давно отработанный алгоритм действий, я открываю одну за другой все папки, фотографии, переписки, пролистываю их, снова и снова, как делала последние месяцы.

Неожиданно вспоминаю Шейна Коупленда и наши отношения, детально, во всех подробностях. Ох... Куда же без него в такой момент?..

Ведь, все же, он последний, кому я позволяла подобраться к своему сердцу достаточно близко, чтобы потом обжечься. С того момента, как все закончилось с ним — грязно, предсказуемо, с разбитыми обещаниями и сердцем, — я больше никому не позволяла пересечь эту черту. Держала на расстоянии. Предпочитала «без обязательств» любви.

Перечитываю его сообщения. Льстивые комплименты, дешевые поэтические обороты, полные бравады рассказы о его «делах», обещания красивой жизни, которые так и остались словами.

Сравнивать его с Мортом — все равно что сравнивать уличного кота с черной пантерой. Шейн был проблемой, которую можно пережить, забыть, перешагнуть. Морт же — это фатальность. Сам апокалипсис во плоти. Бездна, в которую я падаю все глубже и глубже.

Шейн. Его имя на экране кажется насмешкой из прошлого. Я бездумно листаю старую переписку, уже не вчитываясь и не думая над значением слов. И вдруг расфокусированный взгляд выхватывает из общей массы одно, складывающееся из строк, словно кусочки стекла в калейдоскопе.