Виолетта Стим – Мой господин Смерть (страница 17)

Как ни странно, мне нравится слушать его игру.

Звуки рояля разносятся по всему особняку. Их прекрасно слышно и в коридоре, и даже в моей спальне. Музыка проникает под кожу, заполняет собой все пространство, заставляет вибрировать каждую клеточку тела. Мелодии, которые он играет, всегда очень красивые, чарующие, завораживающие. Но почему-то невероятно грустные. Мрачные. Безысходные.

Они идеально подходят Смерти, и словно бы сотканы из тьмы, боли и отчаяния.

Иногда, заслушавшись, я невольно задумываюсь: а может ли он играть по-другому? Может ли извлекать из этого огромного черного инструмента иные звуки? Звуки жизни? Мне бы очень хотелось их услышать. Хоть раз. Вспомнить живую музыку, в которой была бы надежда.

Но я молчу и не смею просить его об этом.

Хотя бы потому, что довольно скоро обнаруживаю способ исполнить свое маленькое желание иным способом.

Я натыкаюсь на него случайно, в гостиной, во время уборки. На способ, а точнее на целую коллекцию виниловых пластинок и ретро-проигрыватель для них. Все они лежат в неприметном с виду шкафу, за тяжелыми черными дверцами. Их сотни. Может, и тысяча. Некоторые в плотных тканевых обложках — такие, кажется, продавались еще до того, как телевидение стало цветным, но большинство — в картонных и бумажных конвертах. Какие-то из них кажутся потрепанными, пожелтевшими и выцветшими, другие же выглядят вполне яркими и современными.

Что же это? Контрабанда из земного мира? Маленькие осколки цвета, намеренно спрятанные за сплошной чернотой, будто в глухом гробу, таким образом, чтобы никто и никогда не догадался, что даже Смерть не осмелится их обезличить.

Прокрадываюсь к шкафу однажды ночью, с намерением изучить коллекцию подробнее.

Вижу Бесси Смит, Луи Армстронга, Коула Портера — американскую классику начала двадцатого века, известную даже мне. Но кроме нее — десятки других имен, примерно той же эпохи. Джаз, блюз, записи опер и симфонических концертов… Как же их, оказывается, было много!

Перебираю пальцами цветные, разнообразные обложки и вспоминаю, каким красочным был реальный мир. Добираюсь до сороковых и пятидесятых годов с Элвисом и Джонни Кэшем. Поднимаюсь к полкам повыше, рассматриваю альбомы Биттлз, Пинк Флойда, Квин, и понимаю, что здесь, пожалуй, собрана вся музыкальная история мира. С идеальной системой хранения и нумерацией, оставленная, в отличие от книг в библиотеке, в первозданном виде. Имеет ли она особое значение для Морта? И если да, то почему?

В один из дней осмеливаюсь поставить пластику Дэвида Боуи и прослушать пару любимых песен на минимальной громкости, пока Морт спит. Удовольствия, впрочем, почти не получаю, и останавливаю иглу еще до слов «Если ли жизнь на Марсе?» — настолько начало текста напоминает мне себя.

Дни тянутся медленно, однообразно, как бесконечная череда кадров черно-белого фильма. Я сбиваюсь со счета, сколько дней прошло с тех пор, как Смерть забрала меня. И каждый раз, перед тем, как провалиться в беспокойный сон, больше похожий на забытье, достаю из-под подушки свой телефон. Украдкой, зная, что совершаю нечто запретное, и постоянно оглядываясь.

Осторожно включаю его, стараясь не издать ни звука. Каждый раз с замиранием сердца смотрю на индикатор заряда батареи. Он неумолимо тает, становясь все меньше. Скоро придет день, когда телефон умрет окончательно и бесповоротно.

Открываю галерею фотографий и погружаюсь в воспоминания. Мое убежище, мой способ не сойти с ума.

Вечеринка в начале прошлой весны. Очередная безумная тусовка, на которую меня, как всегда, затащила Марла Мур. На фотографии тесный, прокуренный танцпол «Голден Тэп». Марла, разумеется, в центре. Она хохочет, запрокинув голову, в одной руке у нее недопитый коктейль, другая обнимает какого-то парня в рваной джинсовке. Я стою немного в стороне, сжимая стакан пива. Подруга всегда умела уговорить меня на любое безумство, как попугай повторяя, что будет весело.И весело было, несмотря ни на что: на сомнительную компанию, на дешевый алкоголь, на обшарпанные провинциальные бары. С Марлой так было всегда.

А вот семейный ужин. Еще один редкий случай, когда нам удалось собраться всем вместе. Мы сидим за маленьким кухонным столом, накрытым клеенкой с выцветшим рисунком. На столе нехитрая снедь: разогретый чили из банки, вареный рис, кукурузный хлеб. Мама улыбается, но в ее глазах привычная усталость. Кажется, незадолго до этого она устроилась на вторую работу — помощницей в благотворительную организацию при местной церкви. Они бесплатно раздавали еду малоимущим жителям Эшбрука, но что-то перепадало и нам — на то и был расчет.

Папа выглядит мрачным — он очевидно выпил. Это видно по его красным глазам, по тяжелому взгляду. Он вообще часто пил, особенно после того, как его уволили с завода. Томми сидит рядом с мамой, болтая ногами и размазывая вилкой чили по тарелке. На ней застиранная футболка с пятнами от краски. Она, наверное, опять рисовала. Помню, тогда все еще возмущались, что я их снимаю… Зачем этот снимок, пересматривать что ли? О да, мам. Пересматривать.

Я перелистываю фотографии, одну за другой. Улыбаюсь снимку с друзьями на каком-то заброшенном пустыре. Мы пьем из пластиковых стаканчиков, смеемся. Громко смеемся, над чем-то глупым, наверное, над очередной дурацкой шуткой Шейна. Он стоит рядом со мной и Джессикой (нас снимала Марла), собственнически закинув руку мне на плечо. Рукав его пиджака задрался, и на запястье видна часть свеженабитой татушки — какие-то иероглифы в круге. Шейн сказал, что это символ его любви ко мне. Поэтично, черт возьми.

Кроме фотографий есть и переписки:

«Детка, это бомба! Такого ты еще не видела! Сегодня на Плазе полный отрыв! Все наши там! Ты обязана быть!»

«Айви, у отца опять проблемы. Он снова сорвался. Вернулся домой никакой. Я не знаю, что делать».

«Я нарисавала тебе ката! Он очин красивый! Приходи скорей, я тибе иго падарю!»

«Ты забыла у меня зарядку. Опять. Я ее унесла на работу, забери, как сможешь. И да, у нас сейчас идет скидка на старые плееры — вдруг твоей сестренке пригодится».

«Уехал на пару дней. Ты понимаешь, работа. Но когда вернусь, ты будешь вся моя, слышишь? Только не сливайся, как в прошлый раз. Ты мне нужна, Айви».

От Марлы, мамы, Томми, Джессики и Шейна. Их тоже можно перечитывать, раз за разом, пока не надоест. Или пока фразы, выученные наизусть, не отпечатаются в мозгу.

Я выключаю телефон и прячу его обратно под подушку, стараясь не думать о том, что все это потеряно навсегда. А засыпая, всегда надеюсь что хоть во сне ненадолго перенесусь обратно в Эшбрук.

***

Постепенно, словно собирая пазл по кусочкам, я начинаю узнавать о Морте все больше и больше. Так, например, выясняю, что он обожает сухое красное вино, терпкое и насыщенное, цвета запекшейся крови. И совершенно не выносит шампанское.

Иногда он просто сидит в гостиной, с бокалом в руке, уставившись в одну точку перед собой. В такие моменты он кажется отрешенным, словно его мысли витают где-то очень далеко.А иногда —принимает гостей.

Я прихожу к выводу, что друзей у Морта немного. Очень немного. Да и вообще он, несмотря на явно высокий статус в обществе Изнанки, довольно одинок.

Самой частой гостьей по-прежнему является Лилит. Она всегда ослепительно красива и обольстительна, и держится с Мортом практически на равных. Словно они старые друзья. Или больше, чем друзья. Мне сложно понять природу их отношений, но они особенные. Это очевидно.

Однако, кроме красотки Лилит, к Морту частенько захаживают двое других гостей. Мельфас и Бельфегор, тоже демоны, из аристократической верхушки.

Из всей троицы этих друзей Мальфас мне нравится меньше всех. Он напоминает тупого солдафона, с коротким ежиком волос, грубыми чертами и костными наростами на лице, как у какого-то крокодила. Да и работает там же, где Морт — в Департаменте, в отделе, очень похожем на службу безопасности. Громко ржет над своими же не смешными шутками, пьет только крепкие напитки. Ко мне относится снисходительно, как к насекомому. То есть, не замечает в упор.

К счастью, он приходит реже всех. А вот Бельфегор — совсем другой случай.

Этот демон — полная противоположность Мальфаса. Он красивый, утонченный, с длинными черными волосами и причудливо закрученными рожками. Предпочитает легкие игристые вина и интеллектуальные беседы. А еще и смотрит на всех своими ярко-красными глазами так, будто задумал какую-то хитрость. Последнее вовсе не лишено смысла, учитывая любовь этого подлеца являться к призывающим его людям и искушать их жадностью, пороком и ленью, подталкивая к поиску легких путей (это я выяснила в еще одном подслушанном разговоре).

Но Бельфегор, в отличие от Мальфаса, не делает вид, что я пустое место. И относится иначе, вежливо, даже уважительно, с каким-то скрытым интересом. Признаться, мне это льстит, хотя и немного пугает.

— Если бы я был человеком и знал, что после смерти стал бы слугой такого господина, как ты, Морт, то, возможно, на месте Айви поспешил бы пораньше прервать свое земное существование, — насмешливо говорит он как-то, когда они втроем, вместе с Мальфасом и Мортом собираются в нашей гостиной. И стреляет глазами в мою сторону, будто желая увидеть реакцию.

Я как раз стою у стены, возле столика, собираясь унести пустые бутылки и бокалы.