Виолетта Орлова – Янтарная гавань (страница 78)
– Нет, – ответил Артур, невольно залюбовавшись оживленным лицом друга.
– Чтобы ты нашел своего отца, – тихо ответил Даниел.
Артур с признательностью улыбнулся и положил руку Дану на плечо. Он подумал о том, какие люди его окружают, а также о том, насколько они несоизмеримо лучше него самого, и сердце его наполнилось жгучей благодарностью.
А на следующий день их безмятежного плавания вдруг произошло непредвиденное обстоятельство, повлиявшее на весь ход дальнейшего путешествия. Началось все с того, что раненый армут, по воле злого рока попавший на борт «Балерины», скончался, не выдержав мучительной лихорадки. Это было неожиданным ударом для капитана, который, по всей видимости, не терял надежды узнать о происхождении чудесного золота, о котором все время твердил моряк. Дож Малый, и без того обладавший скверным характером, сделался во сто крат более вспыльчивым, раздражительным и неприятным. Утром за завтраком в его скромной капитанской рубке друзья не знали, куда себя деть от неловкости, ибо он совершенно отчетливо показывал всем свое крайнее недовольство. Когда судовой кок принес им на подносе запеченные мидии с сыром, то капитан, понюхав еду, скривил нос и так резко ударил плетью по подносу, что вся еда незамедлительно разлетелась по дощатому полу, а соус запачкал коллекцию небольших раковин, которые стояли на низком франтоватом столике.
– Это не мидии, а блевотина! – грубо процедил он повару, отчего тот в испуге побледнел и поспешил уйти прочь. Затем было еще несколько неприятных моментов, когда мужчина, пользуясь своей неограниченной властью, срывался на моряках. После обеда он подошел к Кириму и начал допытываться у него, что ему удалось узнать от больного. Армут повторял все те же слова, ибо новой информации у него, увы, не имелось. Дож Малый, казалось, уже забыл о том, что разговор этот довольно конфиденциальный и никому из матросов, в общем-то, знать о нем не следует. Однако то ли он был слишком расстроен и подавлен, то ли вообще забыл о своих работниках, но разговор велся на палубе, при свидетелях. Правда, когда молодой юнга, самый юный член команды, подошел чуть ближе к Кириму и капитану, вероятно, желая услышать интересную сплетню, Дож Малый вдруг заметил его присутствие и рассвирепел. Он достал плеть и начал самозабвенно бить бедного юнгу, который от безумного страха заверещал и даже заскулил, подобно побитому щенку.
Наверное, взбешенный капитан так бы и забил беднягу насмерть, ибо его тяжелые удары приходились несчастному точно по голове, но Артур, проходивший мимо, не смог не вмешаться. Он быстро подскочил к капитану и с силой выбил плеть из его рук. Губы юноши дрожали от праведного гнева; перед ним отчетливо пронесся образ господина Ролли с его наглой и жестокой улыбкой.
Капитан замер, ужасно побледнев. Лицо его уродливо исказилось, словно он неожиданно подавился рыбной костью. В совершенном недоумении посмотрел он на того, кто осмелился встать между ним и его командой.
– Ты… ты… Помешал мне наказать моего подчиненного, – прошипел он, а его слова так и сочились ядом.
– Я не допущу жестокой расправы над кем бы то ни было! – смело возразил Артур, глядя капитану прямо в глаза. Тот вновь поднял плеть, очевидно, желая проучить наглеца, однако Кирим подошел к другу и встал рядом с ним.
– Я неплохо обращаюсь с ножом, – тихо заметил юный армут. – Если посмеете хоть что-то ему сделать, клянусь, я убью вас, не раздумывая!
Дож Малый задумчиво смерил взглядом двоих дерзких юношей. Стоя плечом к плечу, высокие, гибкие и могучие, как два диких неукрощенных зверя, они своим устрашающим видом немного поумерили пыл вспыльчивого капитана. Мужчина ничего не сказал и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, ушел прочь. Юнга, беспомощно распластавшийся на полу, тихо заплакал; на лице его алели багровые полосы – явные свидетельства несдержанности капитана. Артур подошел к нему и помог подняться. Испуганным зверьком взглянув на защитника, юнга вдруг перестал плакать, словно устыдившись своего поведения.
– Долг платежом красен, – загадочно прошептал он вместо благодарности и, пошатываясь, ушел с палубы.
Артур с Киримом переглянулись.
– Я и сам хотел за него вступиться, – вдруг смущенно пробормотал армут. – Но знаешь, я вдруг так отчетливо вспомнил, как в шатрах меня… Меня… Словом, били плетью, что на мгновение я стал труслив, как степной суслик.
Артур понимающе кивнул головой.
– Я тоже это вспомнил, – просто ответил он.
– Неужели то время никогда не забыть? – в отчаянии спросил Кирим, обращаясь как бы к самому себе.
– Забыть – вряд ли. Но поменять свое отношение вполне возможно. Я стараюсь думать о пребывании в шатрах, как об уроке, который мне необходимо было усвоить на тот момент.
– И что же ты усвоил? – с искренним интересом спросил кареглазый Олень.
– Люди жестоки, причем все, даже я сам. Но если мы учимся прощать, то жестокости в мире становится чуть меньше.
В этот же день ребята продолжали трапезничать в каюте капитана, однако мужчина выглядел суровым и почти все время молчал. На Артура он старался не смотреть и отводил глаза, если тот вдруг бросал на него вопросительный взгляд.
– Мы находимся в плавании уже тринадцать дней, – сказал тогда ему Артур. – Я бы хотел знать, когда мы прибудем к месту назначения.
– На море – штиль, – крайне неохотно буркнул капитан. – Если сегодня-завтра не подует ветер, то очень нескоро.
– Но ведь может начаться миграционный период! – в панике воскликнул Даниел.
– А что я могу сделать, юноша? Подуть на паруса?
– Что будет, если в миграционный период оказаться в море? – тихонько спросил Тин у всезнающего Даниела.
– А ты как думаешь? Это все равно, что купить себе билет на кладбище, вот что это такое!
– Выметайтесь вон из моей каюты! – вдруг ожесточенно проговорил капитан. – Немедленно! – лицо его выражало такую ярость, что ребята не посмели испытывать судьбу.
– Я даже не успел доесть улитку в чесночном соусе, – пожаловался Тин, ужасно переживая за то, что в последнее время он постоянно недоедает. Юноше стало даже казаться, что он сильно похудел. Его обычно упитанное тело как-то немного высушилось и стало подобно худосочным телам гераклионцев, что не могло в настоящий момент не заботить его.
– Мне это не нравится. Капитан не умеет себя вести, помимо прочего он безвозвратно потерял авторитет в глазах своей команды, – произнес Инк как бы самому себе. – Я слышу, как они постоянно шепчутся между собой. По-моему, назревает кое-что пострашнее миграционного периода.
– Нам нужно скорее добраться до острова, Инк, – многозначительно сказал Артур. – Ты слышал, что говорил капитан: из-за штиля мы не можем плыть…
– То есть ты предлагаешь
– Нет, но есть же другие способы, – невинным голосом ввернул ему Артур, намекая на безграничные способности естествознателей. Однако Инк сделал вид, что не понял, о чем идет речь.
В этот же день вечером ребята собрались в каюте. Тин с видом страдальца жевал сухой пеммикан, все остальные молчали. Настроение у путешественников было подавленным, словно они сердцем уже предчувствовали неминуемую трагедию, которая вот-вот должна была разразиться на борту «Балерины». Артур из-под своих темных ресниц тайком поглядывал за Инком.
Тот расслабленно сидел на кровати, по-армутски скрестив ноги, задумчивый и грустный. Его светлые, почти белые волосы немного отросли, что добавляло его безукоризненному и обычно опрятному облику толику неряшливости. Впрочем, это была единственная деталь, которая не вписывалась в его образ. Несмотря на некоторые лишения и отсутствие привычных удобств в их походной жизни, Инк умудрялся сохранять в полной чистоте свой костюм, до блеска вычищать ногти, да и вообще иметь вид безукоризненного чистюли, которого мама только что отправила на первое свидание. Хотя, надо отметить, данные наблюдения касались лишь одежды; лицо же его выглядело ужасно уставшим, блеклым, бледным, будто его долго вымачивали в соленой воде. Артур вдруг почувствовал, как в груди у него шевельнулась совесть.
– Инк, я… – неловко начал он, стремительно краснея. Беловолосый юноша с удивлением поднял голову и устремил взгляд своих умных серых глаз на руководителя. За одно мгновение распознав виноватый вид Артура, он тяжело вздохнул и сказал довольно грубым голосом:
– Вот только не надо признаваться мне в любви, я не Диана.
– Нет, я хочу сказать. В тот день, в Гераклионе, я поступил отвратительно… – тихим голосом промолвил Артур.
– Мы чего-то не знаем? – удивленно спросил Тин, быстро дожевывая пеммикан и неряшливо вытирая руки о штаны.
Артур кивнул.
– Инк, прости меня за то, что я ударил тебя. Разумеется, я не имел на это никакого права; более того, мое поведение в тот момент не многим отличалось от действий нашего капитана.
Инк долго и насмешливо смотрел на Артура. Губы его дрогнули: казалось, он уже хочет сказать, что принимает извинения и не держит зла, но в итоге слова его оказались прямо противоположными.
– Я не прощу тебя за то, что ты ударил меня. Это может показаться странным, но я достаточно горд и злопамятен. Но я не могу этого сделать еще по некоторым причинам. Откровенно говоря, ты не нравишься мне, Артур. Изначально я думал, искренне надеялся, что ты – тот, ради кого можно отдать свою жизнь, при этом не пожалев ничего. Но, узнав тебя поближе, я вижу, что это, увы, не так. Ты легкомыслен, вспыльчив: твои друзья оказались в Мире Чудес в смертельной беде исключительно по твоей вине. Ты опрометчиво вступаешься за чужих, а о своих думаешь недостаточно. Я сказал тебе, что ты – мой должник, но это вовсе не потому, что, якобы, по твоим словам, я спас всех в оазисе Шренка. Ты действительно обязан мне (пусть даже косвенно) жизнью. И пускай это прозвучит странно, но именно за это ты более всего неприятен мне. Весь мой путь связан с тобой; я несвободен, ибо дал обещание, но как же это скверно, унизительно и тяжело, особенно, когда я знаю, что ты того не стоишь! – последнюю фразу Инк произнес почти в отчаянии; сквозь обычную маску безразличия и презрения неожиданно прорвалась детская безысходность.