Виолетта Орлова – Янтарная гавань (страница 201)
– Подождем до завтра, мой милый, – ответила девушка и положила ему голову на плечо. – Мы с Даном постараемся что-нибудь про него узнать.
– Будь аккуратна завтра в больнице. Старайся не попасться никому на глаза. Я бы сам очень хотел участвовать в этом…
– Ты и так участвуешь во всем. Дай и мне что-нибудь сделать. Иначе зачем вообще тогда нужны женщины?
– Чтобы радовать мужчину и услаждать его взор? – подтрунил над ней Артур и, крепко прижав к себе, серьезно добавил: – Я шучу, конечно. Без тебя… На самом деле, я даже не знаю, что было бы со мной без тебя. Ты не только много раз выручала меня из беды, но еще и поддерживала морально. Я ощущал твою поддержку всегда, даже когда оступался или действовал неправильно. В действительности, ты – самое дорогое, что у меня есть! И я так за тебя волнуюсь. Мне ужасно тяжело думать о том, что я вновь подвел тебя, попав в эту нелепую авантюру с господином Треймли и судом.
– Ты вовсе не виноват! Просто ты слишком хороший, – прошептала Диана, ласково гладя по голове своего любимого.
– Расскажи мне, Ди, немного о себе. Я ведь почти ничего не знаю о твоем прошлом, – вдруг попросил Артур, а Диана вздрогнула и чуть отстранилась от него.
– Разве так важно, что было раньше? – спросила она каким-то холодным, совсем не своим голосом.
– Нет, конечно, неважно. Если тебе неприятно об этом вспоминать, я не обижусь. Просто интересно узнать о тебе побольше.
– Я… Честно говоря, действительно не очень хотела бы вспоминать то, что уже давно прошло. Мое детство было не из счастливых. Но дело даже не в этом. Со мной произошло кое-что… Вернее, я совершила поступок, которого до сих пор стыжусь. Помню, как-то по глупости разоткровенничалась с Тодом, и он убедил меня, что я не должна никому рассказывать об этом. В том числе и тебе. Нет, даже особенно тебе.
Артур нахмурился.
– Разве Тод тебе ближе, чем я? – тихо спросил он, и в его голосе невольно прозвучала обида.
– Не в этом дело. Просто его мнение было не так важно для меня, как твое. Более всего на свете я боюсь твоего искреннего осуждения.
– Что за глупости, Ди, разве я имею право кого-либо осуждать, а уж тем более тебя? Ты же моя половинка, это все равно что вынести на суд самого себя, как ты этого не понимаешь!
Девушка покорно кивнула головой.
– Хорошо, если ты так хочешь. Наверное, для тебя я сделала бы все на свете, стоило бы тебе только попросить. Слушай мою историю. Я не знала своих родителей, как и ты. Я воспитывалась у тетки. Зачем она решила меня удочерить? На этот вопрос я много лет искала ответ. Теперь же мне кажется, что вовсе не жалость к сироте была ее основным побуждающим мотивом. Ей это было необходимо скорее для осознания своего собственного благочестия. Она всегда очень стремилась быть милосердной и охотно занималась благотворительностью; только вот не было в ее поступках искренности и любви. Видел бы ты ее лицо, когда она в спешке совала яблочный пирог какой-нибудь родственнице: суетливое, злое, неискреннее. Ко мне она относилась особенно строго, ибо мое поведение и воспитание косвенно подтверждали ее старания в глазах других. Соответственно, я должна была стать идеальной, образцовой, чтобы она могла впоследствии хвастаться подругам моими успехами и сетовать на свою тяжелую жизнь, полную забот и тревог о ближнем. Не буду скрывать, частенько она била меня – не очень сильно (чтобы это не выглядело жестоко в глазах других), но и не слабо (чтобы урок оказался достаточно внушительным). Мне не давали играть с другими детьми, запрещали любое праздное времяпрепровождение. Она считала, что я должна с детства трудиться, чтобы научиться ценить ее великодушие и доброту. Стоит ли говорить о том, что я ее люто ненавидела и всячески старалась все сделать наперекор? Я не слушалась старуху, убегала с другими детьми, частенько пропадала из дома, а потом меня находили в чужих пещерах, перемазанную в грязи, играющую с соседскими мальчишками. Ее дом стал для меня настоящей тюрьмой. Знаешь, некоторые люди больше желают казаться хорошими в глазах других, чем действительно быть таковыми по отношению к своим близким. Лицемерие начинается именно с того момента, когда человек забывает о том, что в первую очередь надо любить других. Но сколь бы я ни осуждала свою тетку, все равно нет никаких оправданий тому, что я сделала.
Диана опустила глаза, прекрасное лицо ее слегка покраснело, а грудь вздымалась часто-часто, ибо бедняжка и правда очень нервничала.
– В какой-то день она особенно сильно наказала меня и холодной ночью выгнала из пещеры, заявив, что пустит на порог только после моего искреннего раскаяния и извинений. У меня при себе не было ни денег, ни еды, ни теплой одежды, чтобы спастись от смраденьских холодов подземелья, и мне совершенно некуда было идти. Я бесцельно бродила вокруг нашего дома, мучаясь от холода, и люто ненавидела свою благочестивую кормилицу. Она, наверное, ожидала, что я сразу же буду стучать, умолять впустить, извиняться, но мне не позволяла гордость повести себя подобным образом. Поэтому я просто ходила вокруг, как бродячий шакал, не рискуя приблизиться к порогу дома. А потом я заметила нечто странное. По всей видимости, моя кормилица заснула, но оставила ставни открытыми. И вот сквозь эти самые ставни начало вдруг тянуть едким дымом. Видно, она забыла потушить огонь в очаге. Я не знаю, какой была истинная причина возгорания. Но потом дыма стало очень много, и я поняла, что дело совсем плохо. Нужно было бежать за помощью. Сперва я принялась стучать в дверь, чтобы разбудить ее, но тщетно. Потом я решила позвать соседей. И вот в этот самый момент… Как думаешь, очень ли я торопилась привести подмогу? Хотела ли я в действительности помочь кормилице? Теперь, оглядываясь на свои поступки, я понимаю, что не хотела. Я вовсе не стремилась ей помочь, и даже, напротив, сделала все, чтобы как можно дольше идти до соседней пещеры, хоть та находилась в десяти шагах от нашей. Понимаешь теперь? Нельзя, конечно, утверждать, что я напрямую виновна в ее смерти, старуха сама забыла потушить огонь. Но я не смогла ее простить и не пришла на помощь, когда та действительно в ней нуждалась. Почти сразу же я раскаялась в содеянном, но случившегося, увы, не воротить. С тех пор в мыслях я часто возвращаюсь в тот самый день, и фантазия рисует мне иной исход всего этого дела.
Девушка замолчала и подняла умоляющие глаза на друга. Она ожидала увидеть безоговорочное осуждение в глазах юноши, который всегда всем приходил на помощь, в том числе и своим врагам. Каково же было ее удивление, когда она увидела, что в голубых глазах блестят слезы.
– Любимая моя… – только и прошептал он, не прибавив больше ни слова. Диана горько улыбнулась.
– А потом в нашем городе пошли слухи… Будто бы я устроила пожар. Все меня возненавидели. Теперь ты понимаешь, почему мне так важно было поступить в Троссард-Холл?
– Понимаю…
– Так ты не осуждаешь меня?
Артур посмотрел на свою подругу, и в его глазах она прочитала горячую любовь и жалость.
– Знаешь, мне как-то Левруда сказала одну фразу… Я дословно не помню ее, но смысл заключался в следующем: любовь долго терпит, милосердствует, все покрывает, всему верит. Она
Диана с облегчением прикрыла глаза; в этот самый момент ей показалось, что тяжелый камень упал с ее души.
– Спасибо, – прошептала она.
Влюбленные еще долго сидели на мягких пледах, обнявшись, и смотрели, как ночь медленно окутывает своим темным покрывалом древесный город. Каждый ощущал себя носителем некой тайны, секрета, который, прозвучав однажды в устах мудрой Левруды, навсегда отпечатался и в их юных сердцах.
Глава 39 Эта болезнь не к смерти
Больница имени Короедникова занимала поистине огромную территорию Ласточкиного графства. Целая отдельная ветка с одноименным названием была отведена для нужд больных. Впервые попав сюда, можно было догадаться, почему Дорон Треймли захотел, чтобы его сына лечили непременно здесь.
Посетитель, желавший проникнуть в это необычайное лечебное заведение, сперва оказывался во дворе с огромным прудом, где плавали разноцветные рыбки и крупные караси. В центре на высоком постаменте возвышался бюст самого господина Короедникова – лучшего беруанского врача, который прославился тем, что впервые начал лечить простуду перетертой древесной корой.
Больничная ветка выглядела полосатой из-за дорожек из белого мрамора, от которого веяло прохладой, а в отдельных местах инженерами были задуманы специальные ниши с цветными опилками для хвойных деревьев. На первый взгляд, тут имелись, казалось, всевозможные представители хвойных – пихты, ели, сосны, можжевельники, тисы, кедры и даже кипарисы. Благодаря деревьям, на территории парка создавался особый микроклимат, который благоприятно влиял не только на легкие пациентов, но еще и на общее эмоциональное состояние больных.
Здесь было зелено, спокойно и уютно. Там, где не было дорожек, рос темно-зеленый мох, такой мягкий, что, наступая на него, можно было принять землю за пуховые подушки. Местная здравница отличалась невиданным размахом – в парке были извилистые аллеи, декоративные фонтаны с мраморными скульптурами птиц, обитавших на дереве, купальни, малахитовые термы, библиотеки, площадки для занятий спортом и даже отдельная зона для загара.