Винцент Шикула – Словацкая новелла (страница 24)
Старик действует Гаммеру на нервы, он все время думает о том, что наши простаивают из-за того, что нет плит. А мне все равно. Я не верю, что мы успеем поставить забор. Иногда я облокачиваюсь на лопату и смотрю в пространство. Тогда Эдо смотрит на меня с упреком. Не думай о ней, — говорит он мне, — нечего из-за этого мучиться. Может, он прав, но я не могу справиться с собой; как только набираю песок на лопату и высыпаю его, душа моя наполняется воспоминаниями, песчинки рассыпаются и передо мной возникают разные картины. Я пересыпаю песок, а сам вижу себя у нее в канцелярии. Подожди минутку, — говорит она мне, — нужно тут закончить одну штуку, — и уже крутит ручку арифмометра. Ее движения расслаблены, но точны, а лицо такое строгое, сосредоточенное, что рабочий, который вошел в канцелярию, не осмеливается ее отвлечь — он уважительно стоит в дверях и мнет в руках шапку. Ну, что такое? — спрашивает она нервно спустя много времени. Потом приходит в себя я говорит: Ах, это вы, но ведь вы должны были прийти раньше, сейчас я не буду искать: рабочее время давно кончилось, и мне нужен отдых. Рабочий ничего не сказал, но в окно мне было видно, что он посмотрел кругом и что-то проворчал себе под нос. И тут я подумал: чего я здесь ищу? Ведь это не та Яна, это канцелярский работник. Когда она кончит, может, и меня спросит, чего мне надо. Однако она не спросила, а подошла ко мне и поцеловала. Она уже может это делать — рабочее время кончилось. И тогда она показалась мне совсем чужой.
В это время в канцелярию вошел пожилой мужчина, и Яна быстро повернулась к картотеке — будто что-то в ней искала. Вы еще работаете, Янка? — И он улыбнулся, сверкнув золотыми зубами. — Наша Янка трудолюбива, как пчела, — сказал он, обнял ее за плечи и притянул к себе. Должно быть, это была отцовская ласка, но глаза у него горели, и я охотнее всего дал бы ему по морде, но Яна улыбалась и принимала это обхождение как само собой разумеющееся. Я вышел на улицу и подождал ее у канцелярии, пока она причешется. От скуки я начал рассматривать доску почета «Наши лучшие работники». Был среди них и Иван Сабина, ремонтник. Я обратил внимание на него потому, что в тексте под его фотографией была грубая орфографическая ошибка. Я показал ее Яне, но она усмехнулась и сказала: Ничего, здесь никто не знает грамматики. Его лица я тогда не рассмотрел, у меня не было на то причин, но сегодня утром, когда шел на работу, я внимательно рассмотрел фотографию. У него было узкое длинное лицо и сдвинутый на лоб замасленный берет. Я злорадно подумал: может, и на свадебной фотографии он будет в этом замасленном берете? Потом мне стало немного стыдно, я вынул огрызок карандаша и исправил орфографическую ошибку. Это было последнее мое вмешательство в то дело, которое, как я думал, меня не касается. И все показалось очень простым. А теперь, когда я далеко от остальных и могу спокойно размышлять, теперь мне кажется, что все это меня касается. Я пересыпаю лесок, а Дежо Выдра мне говорит: У тебя есть шанс победить в нашем соревновании. Мы ведем описок влюбленных нашей бригады, в конце подведем итог и победителю торжественно вручим премию — сердце из марципана. Все это началось, когда мы только организовали бригаду, и я тогда смеялся, а сейчас я представил себе, как ребята будут донимать меня, когда узнают, что мы с Яной вообще не встречаемся, хотя и давно знакомы. И тут же мне стало стыдно, что я уподобляюсь Эдо Яношу. Ну что ж, — подумал я, — она могла встречаться и с Эдо Яношем — ни ей, ни мне от этого лучше, бы не было.
Я пересыпаю песок — и вот уже иду с Яной по деревне. Сейчас приду, — говорит она, — мне нужно еще забежать на почту. Я пойду с тобой. Чего тебе там делать? Не знаю… я могу, например, спросить, сколько стоит срочная телеграмма в Бомбей… Она недоуменно на меня посмотрела: Нет, лучше подожди меня здесь. Я стал ждать ее, и не знаю почему, мне пришла в голову глупая мысль, что она может уйти от меня черным ходом. Почему ты такой грустный? — спросила она меня, когда я ее провожал. Я хотел сказать ей что-то резкое, сказать, что вообще ее не люблю, что просто внушил себе все это, хотел повернуться и уйти, но тут подул ветер и прядка волос упала ей на глаза. Она так смешно заморгала, и мне сразу показалось, что я очень ее люблю и мне будет грустно уезжать отсюда.
И вдруг в голову мне пришла идиотская мысль, настолько идиотская, что я всадил лопату глубоко в раствор и сломал ее, — ведь я могу вернуть Яну. Мне осталось учиться последний год, сразу после получения диплома мы могли бы пожениться. Родным моим будет все равно, они уже не беспокоятся обо мне. Делай что хочешь, — говорит мама, — самому придется жалеть, если сделаешь глупость. А отец скажет: Ты еще сопляк, но запрещать я тебе не буду. Только взвесь все хорошенько, ведь это на всю жизнь… Что ж, может, мне в Яне не все нравится, но когда я привезу ее в другую среду и буду влиять на нее…
Эдо Гаммер с удивлением посмотрел на меня, когда я схватил лопату и начал яростно кидать песок. Мы должны поторапливаться, не будем же мы здесь до бесконечности, — сказал я. Нужно поторапливаться, чтоб я мог поскорей вернуться, чтобы я мог ей все сказать. Вначале мне казалось, что все очень просто, но со временем я понял — так только казалось. Она не любила серьезных разговоров; все время, пока я ей это объяснял, у меня было чувство, что она расплачется или встанет и уйдет.
— Не сердись, — сказала она, — я не знала… что ты к этому так серьезно отнесешься…
— Как серьезно? — возразил я. — Я думал, что ты меня любишь.
— Люблю, — еле слышно прошептала она.
— Так почему же ты хочешь выйти замуж за него?
— Я и его люблю.
— Как ты можешь любить и меня и его?
— Сейчас я люблю тебя… но ты уедешь… потом я буду любить его.
— Ну, пока, — сказал я, — пойду.
— Не уходи, — попросила она.
А я сказал:
— Что мне здесь делать?
Потом я встал со скамейки, пошел к колодцу, вытащил полное ведро воды и поплелся с ним обратно к месту работы. Пройдя несколько шагов, я обернулся: Яна стояла в дверях канцелярии и смотрела на меня. Я поставил ведро и хотел побежать к ней, просить ее, рассказать ей, что я думал об этом серьезно, но она повернулась и быстро исчезла в канцелярии. А я нагнулся к ведру и жадно стал пить холодную воду. Я выпил столько, что вынужден был вернуться опять к колодцу и наполнить ведро.
— Зачем ты там таскаешь эту воду? — пропищал Дежо Выдра. Все сидели под кустами и горячо спорили.
— Этот еще хочет, чтобы мы построили забор, — сказал Эвжен Цемко и показал на Эдо Гаммера. — Он, наверно, думает, что мы можем делать чудеса.
— Здесь не нужно никаких чудес, — защищался Эдо. — Столбы уже поставлены, нужно только закрепить между ними плиты — всего-навсего.
— Всего-навсего!..
— Ну уж нет, я-то знаю, что работы здесь еще хватит. Придется работать сверхурочно, да и вообще темп надо повысить.
— С ума сошел! Кто это тебе будет работать после полудня? Это значит, мы будем только работать да спать.
— Как-нибудь выдержишь, всего-то несколько дней, — присоединился я к Эдо. Меня это как раз привлекало: работать да спать, не думать ни о чем, только работать и спать. В конце концов согласились все, хотя и не все охотно.
Несколько дней нас ничто не интересовало — только забор. Он рос днем и вечером. Когда я, усталый, ложился спать, он тоже рос, рос до гигантских размеров и делил мир на две части — на меня и на все остальное. И Яна оставалась по ту сторону забора: может быть, она ходила каждый вечер за молоком, может, прогуливалась по деревне — не знаю, сквозь забор мне не было видно.
Однажды кто-то принес воду, и я понял что если я хочу попасть к ней, то придется идти несколько сот метров вдоль всего забора. Я чуть было не завопил от радости. Мой пыл немного охладил Дежо Выдра.
— Вот что, я теперь плевал на все, — сказал он, подойдя к ведру с водой и бросая лениво рубашку на землю.
— Что с тобой?
— Скажу вам новость: премии не будет. Я спрашивал мастера. Говорят, завод перерасходовал какой-то там дурацкий фонд, так что никакой премии не будет.
Все замолчали.
— Черт бы их подрал! — выругался кто-то.
— Пошевеливайтесь, — снова сказал Дежо Выдра, — уж и так пора обедать! После обеда меня здесь никто не увидит!
Мы пошли обедать. После обеда на работу вернулось только несколько человек. Остальные пошли в общежитие. Мы стояли и молча смотрели на забор.
— Начнем, ребята, — сказал Эдо Гаммер.
Мы работали до темноты. Возвратились домой обессиленные, но мы так пели, что народ выбегал из домов.
На другой день мы встали с ужасным шумом.
Фыркали, умываясь. За завтраком бросались булками.
Шли с гармошкой и пели.
Лаяли на собак, мяукали, как кошки. Свистели девчатам.
Все вместе хромали на правую ногу, а потом на левую.
Спели мастеру его любимую песню «Ананас».
Быстро поставили последние три плиты.
Маршировали вокруг всего забора.
Потом мы вопили, кричали, поднимали руки над головой и танцевали дикий танец.
Огромный забор поставлен! Огромный забор поставлен!
После обеда была зарплата. Довольно приличная. Потом произносил речь инженер. Говорил о пятилетках, о новых заводах, что наша молодежь не стоит в стороне, что она участвует в строительстве нашего отечества для радостного будущего, тогда как при капитализме… Потом мы сложили костер и пели песни.