Винсент Гог – Письма (страница 17)

Если лето – это контраст синих тонов и элементов оранжевого в золотой бронзе созревшей пшеницы, то, значит, можно написать полотна, чтобы выразить настроение всех времен года, используя в каждом случае контрасты дополнительных цветов (красного и зеленого, синего и оранжевого, желтого и фиолетового, белого и черного).

Когда ты приедешь сюда, ты увидишь, как крестьяне вспахивают землю и засевают ее семенами, или, может быть, к тому времени эти работы уже завершатся.

Я видел восхитительные закаты над полем с жнивьем.

Я купил достаточно дорогую, но замечательную книгу Джона Маршалла – «Анатомия для художников». Ею я буду пользоваться в работе всю мою жизнь, потому что она очень хорошая. Кроме того, у меня также есть учебники, которыми пользуются в Школе изящных искусств и в Антверпене.

Ключ ко многому в искусстве – глубокое знание человеческого тела, но прежде чем обрести его, нужно в том числе и потратить немало денег. Я также уверен, что цвет, светотень и перспектива, тон и рисунок – все определяется некими законами, которые необходимо изучать, как, допустим, мы изучаем химию или алгебру. Это далеко не самый удобный взгляд на вещи, и тот, кто говорит: «О, все это приходит естественным образом!» – идет по легкому пути. Если б только одного таланта было достаточно! Но его недостаточно: именно тот, кто многое постигает интуитивно, должен, по-моему, прилагать вдвое, втрое больше усилий для того, чтобы от интуиции перейти к разуму.

Последняя на данный момент вещь, которую я сделал, – большой этюд аллеи с тополями, покрытыми желтой листвой; солнце бросает свои редкие лучи на дорожку с упавшими листьями, свет его бликов контрастирует с длинными, отбрасываемыми стволами деревьев. На заднем плане, в конце дорожки, небольшой фермерский домик, над ним небо, голубой цвет которого то тут, то там пробивается сквозь ветви деревьев.

Я уверен, что год, посвященный занятиям живописью, принес свои плоды. Я изменю мою живописную манеру и колорит, теперь я хочу писать скорее темными, нежели светлыми красками.

Я могу с уверенностью сказать, что с тех пор, как ты побывал здесь, я достиг значительного прогресса в технике и цвете, и далее мои успехи будут только возрастать. Это первые шаги, которые необходимо было сделать. Впоследствии живопись станет более сговорчивой, и я получу все свои козыри. Уверен, что смогу использовать эти козыри в моей игре!

Я пишу эти головы почти все мое время. Я пишу днем и рисую вечером. Таким образом, я написал уже тридцать голов и столько же нарисовал. И как результат я вижу теперь возможность вскоре начать делать вещи несколько по-другому. Думаю, это поможет мне в целом для написания фигур.

Сегодня я сделал одну, черно-белую, на телесном фоне. И я все время в поисках синего цвета. Фигуры крестьян здесь, как правило, синие. Этот синий цвет на фоне спелой пшеницы, увядших листьев или живой изгороди из буков, так что приглушенные оттенки как более темного, так и более светлого синего привносят в них жизнь и делают их более выразительными благодаря контрасту с золотыми или красно-коричневыми тонами; это очень красиво и поразило меня с самого начала. Люди здесь, сами не ведая того, носят одежду самого красивого синего цвета, какой я только видел.

Одежда эта из грубого полотна, которое они ткут сами, основа черная, уток синий, в результате выходит рисунок в черную и синюю полоску. Когда ткань вылиняет и утратит яркость под воздействием дождя и ветра, получается бесконечно спокойный, мягкий тон, который хорошо сочетается с цветом тела. Одним словом, тон достаточно синий, чтобы оживить все цвета, в которых скрыты элементы оранжевого, и достаточно поблекший, чтобы не слишком дисгармонировать с ними.

Но это вопрос цвета, а вопрос формы занимает меня значительно больше на том уровне, на котором я нахожусь. Выразить форму, я уверен, можно лучше всего с помощью почти монохромной палитры, тона которого различаются главным образом своей интенсивностью и качеством. Например, «Источник» Жюля Бретона написан почти одним цветом. Но необходимо изучать каждый цвет сам по себе, а также контрастные ему цвета, и только тогда можно быть уверенным, что тебе удалось достичь гармоничного результата.

Когда здесь лежал снег, я написал несколько этюдов нашего сада. С тех пор пейзаж очень изменился. Теперь у нас прекрасное вечернее небо – лиловое с золотом – над темными силуэтами домов между массами деревьев рыжеватого цвета, над которыми возвышаются голые черные тополя. На переднем плане выцветшая зелень, перемежающаяся с полосками черной земли и зарослями бледного, высохшего камыша по берегам канала.

Если говорить обо мне сейчас, то я все еще не могу показать, пожалуй, ни одной картины и даже ни одного рисунка.

Но этюды я делаю. Именно поэтому я очень хорошо представляю себе, что может наступить время, когда я тоже научусь быстро делать композиции. Кроме того, трудно сказать, где кончается этюд и начинается картина.

Я сейчас размышляю над более крупными, более совершенными вещами, и поскольку я понимаю, как воспроизвести то, что существует в замысле, я оставлю у себя этюды, потому что они мне определенно нужны. Это будет, например, что-то вроде этого.

Это фигуры на фоне света, проникающего сквозь окно. Я уже сделал этюды голов и на фоне света, и освещенные им, и я уже несколько раз работал над целой фигурой женщины, занятой наматыванием пряжи, шитьем, чистящей картофель. Крупным планом в фас и профиль – это очень трудный опыт. Но я думаю, что научился делать еще кое-что новое.

Я потрясен случившимся [смертью отца Винсента и Тео], и я просто продолжал писать два воскресенья подряд.

Вот тебе еще наброски: мужская голова и натюрморт с цветами люпина, сделанный в той же манере, что и работы, которые ты увез с собой. На переднем плане – одна из папиных трубок и кисет с табаком. Если ты захочешь оставить эти наброски себе, то я буду только рад.

Вкладываю в письмо два листа набросков, сделанных с нескольких этюдов; а я теперь снова пишу крестьян, сидящих вокруг тарелки с картофелем. Я только что вернулся домой, мне придется еще немного поработать при свете лампы, хотя на этот раз я начал их еще днем.

Ты сможешь увидеть, как сейчас изменилась композиция. Я написал этюд на довольно большом холсте; в нем, как ты можешь судить по наброску, присутствует жизнь.

Существует – я уверен – школа импрессионистов. Но я мало осведомлен о ней. Однако я знаю, кто эти самобытные индивидуальности, вокруг которых – как вокруг оси – будут вращаться и пейзажисты, и художники, изображающие жизнь крестьян. Это Делакруа, Милле, Коро и прочие. Таково мое собственное впечатление, выраженное, возможно, неточно. Я хочу сказать, что существуют правила и принципы (более чем даже отдельные личности) или, если угодно, фундаментальные истины как для рисунка, так и для цвета, которые проявляются, когда ты находишь в искусстве нечто подлинное.

Для рисунка это, например, вопрос изображения фигур в круговой композиции внутри окружности, словно бы поместив себя в некое округлое пространство земли, о котором уже имели представление древние греки и которое останется неизменным, пока существует мир. Для цвета – это извечный вопрос, на который, например, Коро первым ответил Франсэ, когда Франсэ (у которого уже было имя) спросил Коро (который до сих не имеет иного имени, нежели негативное). Итак когда он (Франсэ) пришел к Коро и спросил: «Что такое неоднородный тон? Что такое нейтральный тон?»

Это легче показать на палитре, нежели объяснить на словах.

И чем, например, картина, над которой я сейчас работаю [ «Едоки картофеля»], отличается от сцен, написанных при искусственном освещении такими мастерами, как Джордж Доу и Ван Скендель. И стоит лишний раз вспомнить, что одним из самых удивительных достижений художников этого века было изображение тьмы, которая одновременно является цветом. Словом, прочитай еще раз то, что я написал, и ты поймешь, что это вовсе не лишено смысла и что это нечто, что я всегда держу в голове, когда занимаюсь живописью.

Надеюсь, мне повезет с картиной «Едоки картофеля». Кроме этого я пишу также красный закат. Чтобы изображать жизнь крестьян, нужно быть мастером в большом количестве деталей. С другой стороны, я не знаю, где бы мне работалось так спокойно – я имею в виду прежде всего душевный покой, даже если приходится бороться со всевозможными материальными трудностями.

Я хотел, чтобы ты знал, что я упорно работаю над «Едоками картофеля» и снова написал несколько этюдов голов. Особенно упорно мне пришлось поработать, чтобы изменить положение рук.

Мне очень бы хотелось придать этому изображению жизнь.

Я не посылал тебе «Едоков картофеля», пока не был уверен, что в этой картине есть нечто. Но работа продвигается, и думаю, что это будет нечто совершенно иное, чем все то, что ты когда-либо видел из сделанного мною.

В особенности я говорю о жизни. Я пишу эту картину по памяти. Но если б ты знал, как много раз мне пришлось писать и переписывать эти головы! Более того, вечерами я бродил по округе, чтобы на месте написать некоторые детали.

Создавая это полотно, я позволил моему собственному сознанию помогать мне в том, что касается мыслей и воображения, и это было не как в случае, когда ты пишешь этюды, работая над которыми ты занимаешься не столько творческим процессом, сколько подпитываешь свое воображение из самой реальности, с тем чтобы передать правильно то, что ты видишь.