Винсент Гог – Письма (страница 19)

Тем не менее я продолжаю терпеливо работать, пока я полностью не буду уверен в том, что я делаю. Набравшись достаточно опыта, я буду работать значительно быстрее, чем сейчас, и за месяц, предположим, я смогу делать около тридцати этюдов.

Последнее время я пишу тебе в жуткой спешке. Сейчас у меня уходит на этюды весь день почти целиком, потому что я работаю в двух часах пути отсюда. Я планирую написать несколько небольших домиков, которые находятся посреди вересковой пустоши. И сейчас у меня уже готовы четыре этюда такого же большого формата, как два других, которые я выслал тебе, а также несколько этюдов меньшего размера. Они еще пока не просохли окончательно, и я собираюсь в них что-нибудь добавить уже дома. А затем я с превеликим удовольствием отправлю их тебе вместе с этюдами фигур.

Также хочу тебе сказать, что у меня есть в наличии шесть больших холстов, но пока я планирую работать на холстах небольшого размера.

Ты можешь посмеяться над словами Курбе, который сказал: «Писать ангелов! Но кто же их видел?!» А вот я бы хотел добавить к этому: «Суд в гареме! Но кто его видел?!» И также многие другие сюжеты с маврами, испанцами, кардиналами и еще все эти исторические картины размером метры на метры. Какую пользу они несут и что нам с ними делать? Такие картины по прошествии нескольких лет начинают выглядеть уныло и старомодно и становятся все более и более скучными.

Во всяком случае они, возможно, хорошо написаны, такое может быть. Когда в наши дни критики стоят перед такими картинами, как полотна Бенжамена Констана [ «Суд в гареме»] или «Прием у кардинала» работы того или иного испанца, они обычно говорят об «искусной технике». Но как только эти же самые критики оказываются перед картиной, изображающей крестьянскую жизнь, или перед рисунком Рафаэлли, они немедленно начинают критиковать технику.

Ты, возможно, решишь, что мои комментарии по этому поводу несправедливы, но я возмущен тем, что все эти картины на экзотические сюжеты пишутся в мастерских. Нет, ты выйди и попиши-ка за ее пределами, непосредственно на месте! Там многое случается. Например, с четырех холстов, которые ты вскоре получишь, я снял по меньшей мере сотню или более мух, что уж говорить о пыли и песке. Не стоит забывать также и о том, что в течение часа или двух тебе приходится тащить готовую картину и принадлежности по вересковой пустоши или вдоль живой изгороди из кустов и деревьев, так что на ней остаются следы от ветвей и колючек. Не стоит забывать и о том, что когда после нескольких часов ты достигаешь конечного пункта своего пути, ты к этому моменту уже устал и обливаешься потом. Не забывай и о том, что фигуры, с которых ты пишешь не стоят спокойно, как профессиональные модели, что эффекты, которые ты пытаешься схватить, меняются на протяжении дня.

Не знаю, как тебя, но меня крестьянская жизнь пронизывает тем более, чем больше я ее пишу.

Я впал бы в отчаяние, если бы мои фигуры были хороши; я не хочу, чтобы они были правильными с академической точки зрения. Ведь если ты делаешь фотографию копателя, тебе самому незачем копать, заниматься поисками. Я считаю, что фигуры, которые писал Микеланджело, прекрасны, хотя ноги у них несколько длинны, а бедра и зад слишком широки. И потому, на мой взгляд, Милле и Лермитт – истинные художники, потому что они изображают вещи не такими, какие они есть на самом деле, а такими, какими они, Милле, Лермитт, Микеланджело, их чувствуют. Мое страстное желание – научиться допускать те неточности, отклонения, те переделки, изменения реальности, которые будут, да, ложью, но значительно более ценной, нежели буквальная правда.

И теперь я должен идти до конца; но я также хочу сказать тебе о том, что художники, которые изображают жизнь крестьян, жизнь простолюдинов – эти художники, которых сейчас не причисляют к людям мира – со временем получат бо2льшую известность, нежели те, кто штампует гаремы и приемы у кардинала, сидя в своих парижских мастерских.

Что касается работы, то я уже писал тебе, что совсем недавно занимался натюрмортами и остался доволен результатом. Некоторые из них я тебе пришлю.

Я знаю, что их очень трудно продать, но это дьявольски полезно для меня, и потому я продолжу писать их в большом количестве зимой.

Ты получишь в числе прочего большой натюрморт с картофелем, в котором я попытался собрать отдельные части в единое целое; я стремился передать твердую, упругую фактуру клубней, которую ты ощущаешь, когда, например, бросаешь картофелину на расстояние.

А сейчас я работаю над натюрмортами с птичьими гнездами, четыре из них уже готовы. Я уверен, что цвет мха, высохших листьев, травы и глины придется по вкусу тем, кто близок к природе и понимает ее.

Все, что имеет отношение к дополнительным цветам, к одновременному контрастированию и взаимному ослаблению дополнительных цветов – это первые и самые важные вопросы. Второй вопрос – это взаимное влияние двух подобных цветов, таких как, например, кармин и киноварь, или розово-лилового и сине-лилового.

Третий вопрос – это светло-синий, противопоставленный подобному ему темно-синему, розовый – коричневато-красному, лимонный желтый – коричневато-желтому и т. д. Но все же первый вопрос наиболее важен.

Если тебе попадется хорошая книга по теории цвета, пришли ее мне, потому как до сих пор я многого не знаю об этом и продолжаю свои попытки и поиски.

Очевидно, что только постигая законы цвета, ты можешь перейти от бессознательной веры в старых мастеров к осмыслению того, почему ту или иную картину люди считают хорошей – что именно они считают хорошим, и это очень важно сегодня, когда понимаешь, какие несправедливые и поверхностные вердикты выносятся подчас о произведениях искусства.

Тебе придется смириться с моим пессимистическим взглядом в отношении современного рынка произведений искусства, потому как этот взгляд лишен какого бы то ни было уныния. Причина в следующем: предположим, я прав, когда сравниваю рынок произведений искусства с рынком тюльпанов, в особенности это относится к оценке стоимости произведений искусства. Предположим, говорю я, как рынок тюльпанов уже в прошлом, так и арт-рынок с другими всевозможными отраслями спекуляции исчезнет к концу этого столетия; как появился, так исчезнет – достаточно быстро.

Рынок тюльпанов приказал долго жить, зато цветочная индустрия процветает. И что касается меня, то я предпочитаю быть садовником, который возделывает почву и взращивает свои растения.

Сейчас моя палитра начала оттаивать и бесплодие первых лет прошло.

Я все еще иногда совершаю погрешности в моей работе, но сейчас цвета ложатся один за другим сами собой, и, если я начинаю с какого-либо цвета, мне совершенно ясно, каким должен быть следующий. А главное – я знаю, как придать изображению жизнь.

Мужские и женские головы божественно красивы, если пристально в них всматриваться. Итак, общий эффект природной красоты красок может быть утрачен, если заниматься буквальным копированием натуры; эту красоту можно сохранить одним способом – воссоздав параллельный спектр красок, по возможности неточный, не такой же самый, как в оригинале.

Разумно подходить к выбору тонов, которыми ты пишешь автоматически, когда они размазаны по палитре; еще раз – начать с палитры, со знания гармонического сочетания тонов, такой метод в корне отличается от того, когда ты механически и рабски копируешь природу.

Вот тебе еще пример: предположим, мне нужно написать осенний пейзаж – деревья с желтой листвой. Что ж, если я вижу в этом симфонию в желтом, будет ли иметь значение, какой цвет я выберу в качестве основного, или же он будет таким, в какой окрашены листья в природе? Безусловно имеет смысл что-то добавить, а что-то приуменьшить.

Многое, да почти все зависит от моего чувства бесконечного разнообразия оттенков одного и того же рода.

Не переживай от того, что в моих этюдах мазки ложатся неровно и местами на основе остаются сгустки краски. Ничего страшного в этом нет: если подождать год (и даже полгода будет вполне достаточно), то излишки краски можно снять лезвием, зато, наложенная пастозно краска значительно лучше фиксируется на холсте, нежели когда она наносится тонким слоем. Если хочешь, чтобы краска продолжала смотреться хорошо и цвета сохранялись в первоначальном виде, даже необходимо, особенно в светлых частях композиции, наносить краску более густо. Излишки краски выскабливали старые мастера, как это делают сейчас французские художники.

Я уверен, что глянец прозрачного цвета часто полностью выцветает и со временем исчезает вовсе, если наложить его до того, как краска полностью высохнет, но если нанести его на полностью просохшую поверхность, глянец сохранится.

Возможно, ты заметил, что благодаря моим упражнениям в студии, я научился писать так, что качество цвета моих работ стало значительно лучше: я наношу мазки таким образом, чтобы цвет сохранялся в первоначальном виде. Изображение, написанное пастозно, я лаком не покрываю. Когда картине исполнится год, какая-то часть краски испарится, но даже в этом случае цвет остается насыщенным и звучным.

Ключевой момент, по моему убеждению, – научиться писать так, чтобы краски лучше затвердевали; это очень важно. Жаль, что некоторые наиболее долговечные краски, такие как кобальт, очень дорого стоят.