Винсент Гог – Письма (страница 20)

В любом случае Антверпен – очень необычное и прекрасное место для художника.

Моя мастерская вполне сносная, в особенности потому что на стенах я развесил серию японских гравюр, которые мне кажутся поразительными. Ты знаешь их – женские фигуры в садах и на берегу моря, всадники, цветы и перевязанные колючие кустарники.

Я упорно продолжаю искать модели. Я написал две головы довольно большого размера – это подготовительная работа к портрету.

Первая – голова пожилого мужчины, об этом я уже писал тебе. Типом она напоминает голову Виктора Гюго, а также я сделал этюд женской головы. В женском портрете я писал более светлыми красками тело, для этого смешал белую краску с кармином, киноварью и желтым; благодаря черным волосам голова выделяется на бледном, желто-сером фоне. Для одежды я использовал лиловый.

Картина должна быть написана – и почему это нельзя сделать просто? Когда я смотрю сейчас на саму жизнь, то у меня возникает подобное впечатление. Я вижу на улице людей, прекрасно, но мне девушка-служанка кажется значительно более привлекательной, чем дама, на которую она работает; трудящийся люд вызывает у меня больший интерес, нежели господа. И в самых обычных молодых людях и девушках я нахожу ту энергию и саму жизнь, которую мне хочется выразить твердыми и уверенными мазками в самой простой технике, дабы передать индивидуальность каждого из них.

Я показал мой вид Стеена одному торговцу картинами, который похвалил меня за цвет и тон; но у него слишком маленькое помещение и к тому же он был занят инвентаризацией. После Нового года я смогу к нему снова зайти. Такая работа как раз годится для продажи иностранцам, которые захотят увезти с собой что-нибудь на память об Антверпене, и потому я собираюсь написать еще несколько видов города, подобных этому.

Так, вчера я написал несколько этюдов с видом на собор. И еще один – с парком.

Однако мне более хочется писать глаза людей, нежели соборы, потому что в человеческом взгляде есть нечто, чего недостает соборам, величавым и импозантным, – это душа, будь то душа бедного нищего или уличной девочки, и, на мой взгляд, это гораздо интереснее.

Кобальт – божественный цвет, и нет другого такого, чтобы передать небо, окружающее все сущее. Кармин – винно-красный, теплый и терпкий, как вино.

И еще изумрудно-зеленый. Не стоит экономить на этих красках. И на кадмии, конечно, тоже.

Странно, но когда я сравниваю мой этюд с этюдами других людей, между ними обнаруживается совсем мало общего.

Они имеют почти тот же самый цвет, что и тело, они очень точны, когда смотришь на них вблизи, но если отойти на какое-то расстояние, и они будут выглядеть до боли плоскими; все эти розовые и нежно-желтые и прочие тона, мягкие, по сути, на практике дают жесткий эффект. А мои этюды вблизи выглядят зеленовато-красными, желтовато-серыми, бело-черными, а чаще всего это тона, которые вообще трудно определить. Но краски становятся верными, как только чуть отойдешь назад, вокруг изображения возникает воздух и колеблющийся свет падает на него. И в то же время даже малейшая частица краски, которой ты завершаешь работу, начинает звучать в нем.

Но чего мне не хватает, так это практики, мне нужно написать штук пятьдесят таких этюдов; и тогда, возможно, у меня получится кое-что. Нанесение краски требует больших усилий, потому что я все же недостаточно погружаюсь в эту рутину, проводя слишком много времени в поисках и работая на износ. Но все зависит от постоянной и упорной работы, сейчас многое приходится пока еще держать в голове, но настанет время, когда мазки будут ложиться быстро, точно и произвольно.

Некоторые люди уже видели мои рисунки. Один из них посещает натурный класс [в Академии изящных искусств, где Винсент брал уроки живописи], вдохновленный моими крестьянскими фигурами, он тут же принялся рисовать модель, мощно моделируя и энергично накладывая тени. Он разрешил мне посмотреть его рисунок, и мы обсудили его; это был рисунок, полный жизни, и лучший из тех, что я видел здесь у других студентов. Что, как ты думаешь, они сказали о нем? Зиберт, преподаватель, подозвал его к себе и сказал, что если он осмелится еще раз сделать что-либо подобным образом, он, Зиберт, будет считать это насмешкой над ним, его учителем. И я говорю тебе, это был единственный рисунок, который был сделан смело, в манере Тассара или Говарни. Так что сам видишь, что из этого получилось. Но в этом, однако, нет ничего серьезного, а потому не стоит огорчаться, нужно только симулировать невежество и делать вид, что всеми силами пытаешь разучиться делать неправильно, но, к несчастью, не можешь с этим справиться и все время ошибаешься. Фигуры, которые здесь рисуют, почти все непропорционально тяжелы сверху, они будто бы опрокидывают головы вниз и ни одна из них не стоит на ногах.

Сейчас я рисую еще и в дневное время. И преподаватель [в академии], который в настоящее время делает портреты и берет за них высокую цену, уже не раз спрашивал меня, не рисовал ли я до этого классические модели и не учился ли я рисовать самостоятельно.

Он говорит: «Я вижу, что вы упорно трудились» и «Скоро вы сделаете успехи и не за горами то время, когда вы достигнете заметного прогресса; это займет у вас год, но год мало что значит, не так ли?»

Что касается портретов, на работу над ними остается недостаточно времени, поскольку я хочу сделать многое и успеть все. Вот так обстоят дела.

Тем не менее, существует еще много того, что я хотел бы изменить. Я очень отличаюсь от других людей, в сравнении с ними я замкнутый, угловатый и неуклюжий, словно я провел десять лет в полной изоляции. И причина этого кроется прежде всего в том, что фактически предыдущие десять лет моей жизни были трудные и беспокойные, полные лишений и потрясений. Это были десять лет полного одиночества.

Но что касается моих работ, то качество их, вне всякого сомнения, лучше, сейчас я могу больше, я знаю больше. И, как я сказал, мы на пути, чтобы создать нечто звучное. Не сомневайся в этом, единственный способ преуспеть – это не падать духом, проявлять терпение и упорно работать. А что касается личного, то для меня сейчас очень важно изменить собственный образ.

Нужно признаться, что мне значительно легче от мысли, что ты согласишься со мной, что мне необходимо приехать в Париж раньше, чем в июне или в июле. Чем больше я об этом думаю, тем больше страстно желаю этого.

Должен признаться, что хотя я и продолжаю посещать занятия, придирки преподавателей зачастую невыносимы для меня, поскольку они унизительны. Тем не менее я упорно избегаю ссор и иду собственным путем. Мне кажется, что я уже напал на след того, что я ищу, и, возможно, нашел бы его быстрее, если бы я мог изучать классические модели по-своему. И все же я рад, что пошел в Академию, поскольку увидел множество примеров того, как не нужно работать и то, к чему приводит prendre par le contour – концентрация только лишь на контуре.

Контуром здесь занимаются систематически, и то, как делаю это я, вызывает множество придирок: «Сначала делайте контур, ваш контур неправильный, я не стану поправлять рисунок, если вы начнете моделировать прежде, чем зафиксируете рисунок». Как видишь, все зависит от контура. Какие плоские, безжизненные и скучные результаты дает эта система! О, скажу тебе, я очень рад, что не придаю этому значения!

Вы не в состоянии прогнозировать безошибочно на такой большой площади. Так что лучше оставить эту затею. Но если вглядеться, то поймешь, что самые великие и динамичные люди своего века всегда работали против течения, и работают именно так по собственной инициативе. Такие примеры можно наблюдать и в живописи, и в литературе (я мало знаю о музыке, но могу предположить, что и там то же самое). Начать с малого, упорно продолжать, несмотря ни на что, сделать из малого нечто значительное; обладать характером, а не деньгами; дерзостью, а не всеобщим доверием. Так появились Милле, Сенсье, Бальзак, Золя, де Гонкур и Делакруа.

Создать студию в Париже, вероятно, неплохая идея, но для этого нужно год поучиться как тебе, так и мне.

Когда я приеду в Париже, более разумным будет подождать год и посмотреть, как пойдут дела. И в течение этого года мы смогли бы ближе узнать друг друга; этот год может многое изменить, и затем мы сможем продвигаться вперед с меньшим беспокойством, потому что к этому времени мы одержим верх над всеми слабыми точками, над всем, что нам мешает.

Не сердись за мой неожиданный приезд. Я очень много об этом думал и уверен, что именно так мы сэкономим время. Я буду в Лувре после полудня, или, если хочешь, и раньше.

Что до меня, то я чувствую, как страстное желание жениться и стать отцом семейства постепенно покидает меня. Печально испытывать подобные чувства в моем возрасте, когда тебе тридцать пять и когда более подобает мыслить по-иному.

Случается и такое, когда я ощущаю себя старым и сломленным, не только недостаточно влюбленным, но даже недостаточно одержимым работой. Чтобы преуспеть в чем-либо, нужны амбиции, а их у меня нет. Чем это все закончится, мне неведомо, но прежде всего я хотел бы перестать быть тебе обузой. И в будущем мне не кажется это совершенно невозможным – я все же надеюсь продвинуться до той точки, когда ты сможешь показать людям то, что я делаю, не ставя при этом себя в неловкое положение. И тогда я уеду куда-нибудь на юг, чтобы быть подальше от всех этих художников, которые как люди так чужды мне.