Вилл Рэй – Стая (страница 19)
Лицо.
У Сущности не было лица.
Там, где должно быть лицо – между рогами, над телом, на вершине этого кошмара – был провал. Дыра. Пустота. Не темнота – ничто. Место, в котором не было ничего – ни черт, ни глаз, ни рта. Овальная дыра в мироздании, обрамлённая рогами, – и из этой дыры шёл звук. Не слышимый ушами – ощущаемый телом. Низкий. Инфразвук. Частота, от которой дрожали кости, от которой тряслись внутренности, от которой хотелось упасть на колени и выть.
Но Лёша чувствовал – несмотря на отсутствие лица, несмотря на провал – что Сущность смотрит. На него. Только на него. Что из этой пустоты – из этого ничто – направлен взгляд. Древний, тяжёлый, голодный.
И в протянутой руке – когтистой, длинной, дрожащей – лежал костюм.
Собачий костюм.
Маленький. Его размера.
Он лежал на раскрытой ладони Сущности – на чёрной, маслянистой коже, среди жёлтых когтей – и выглядел… обычным. Обычнее всего остального. Ткань – грубая, бурая. Капюшон – с ушами. Лапы – с перчатками. Хвост. Шов по спине – грубый, неровный, как рана, которую зашили не иглой, а когтем.
Костюм был новым. Свежим. Для него.
Тишина.
Абсолютная, космическая тишина – ни ветра, ни шороха, ни скрипа. Лес замолчал. Деревья замерли. Мир остановился.
А потом – дети заговорили. Все разом. Шесть голосов – тихих, детских, мёртвых – слились в хор:
«Возьми.»
Лёша стоял. Ноги – вросшие в землю. Руки – вдоль тела. Фонарь – опущен, луч светил в землю, отбрасывая круг света у его ног. Маленький остров света в океане тьмы.
«Надень.»
«Будь с нами.»
«Ты будешь в нашей семье.»
«Тебе больше не будет больно.»
Маша – ближайшая, с бейджиком, с рыжими спутанными волосами – подползла ближе. На четвереньках. Медленно. Как ребёнок, который учится ходить – только наоборот, как ребёнок, который разучился. Она подползла и ткнулась лицом (мордой?) в его руку. Холодная. Влажная. Как труп.
«Никто не ударит тебя.»
«Никто не скажет "отстань".»
«Никто не скажет "потом".»
«Ты станешь частью Стаи.»
Мальчик со шрамом – второй, тот, что старше – заговорил. Один голос. Отдельный. Хриплый, как будто горло не привыкло к словам, как будто он не говорил годами.
«Мой папа бил меня. Каждый день. Ремнём. Шнуром. Кулаком. Я приехал в лагерь – и впервые за всю жизнь меня никто не бил. А потом – Он пришёл. И сказал: тебе больше не нужно возвращаться. Никогда. И я остался. И папа больше не бил меня. Никогда.»
Лёша слушал. И что-то внутри – то голодное, тёмное, одинокое – тянулось к этим словам. Как растение тянется к свету. Как утопающий тянется к руке.
«Мы – семья.»
«Мы – семья.»
«МЫ – СЕМЬЯ.»
Голоса – все шесть – слились в один. Один голос, один хор, один крик. Крик, который был не криком, а молитвой. Молитвой детей, которых бросили, которых ударили, которых не любили, – молитвой о семье, которую они нашли здесь. В лесу. В мертвецких костюмах. В тени Сущности.
Лёша стоял. Костюм – в протянутой руке Сущности – покачивался. Когти – жёлтые, загнутые – обрамляли его, как лепестки.
И Лёша думал.
Он думал о маме. О «угу». О «отстань». О «Господи, Лёша, что ты от меня хочешь». О пустом холодильнике. О диване. О бутылке вина.
Он думал о папе. О «потом». О закрытой двери. О голосовых сообщениях. О Сергее, который знал отца лучше, чем Лёша.
Он думал о Волкове. О «гавкни». О перстне с черепом. О Данином кулаке. О Русланом взгляде – мёрзлом, пустом, нечеловеческом.
Он думал о Стёпе, который не написал ни разу.
Он думал о себе. О невидимом мальчике. О том, который лежит в кровати и считает: если я исчезну – сколько пройдёт? Час? День? Неделя?
Может, стая – это лучше?
Может, быть собакой – лучше, чем быть мальчиком, которого никто не любит?
Может, костюм – это не конец?
Может, это – начало?
Он протянул руку.
Пальцы – тонкие, дрожащие, четырнадцатилетние – потянулись к костюму. К грубой ткани, к шву, к капюшону с ушами. Он чувствовал – ещё не касаясь – холод, идущий от костюма. Мертвецкий. Земляной. Холод вещи, которая лежала в могиле и ждала, когда за ней придут.
Сантиметр.
Его пальцы – в сантиметре от ткани.
Дети замерли. Стая – неподвижная, как стоп-кадр. Шесть пар чёрных глаз – распахнутых, ожидающих, жаждущих.
Сущность – неподвижная. Рога – как корона. Когти – как трон. Провал вместо лица – как бездна, которая смотрит.
Сантиметр.
И тут – запах.
Он был и раньше – сладковатый, тухлый, фоновый. Но сейчас – в сантиметре от костюма – он ударил. Как стена. Как лавина. Густой, плотный, физический – не запах, а субстанция. Запах смерти. Настоящей. Окончательной. Безвозвратной.
Запах гнилого мяса – не одного куска, а множества. Как будто под костюмом – под тканью, под швами, под капюшоном – лежало тело. Или тела. Маленькие, детские, истлевшие до костей, но всё ещё – пахнущие. Всё ещё – гниющие. Через пятнадцать лет.
Лёшу затошнило. Резко. Горло сжалось. Желудок – пустой, в нём не было ничего, кроме макарон и ужаса, – перевернулся. Кислота поднялась к горлу. Он отдёрнул руку.
И в ту секунду – в ту микросекунду – когда его пальцы отдёрнулись от костюма, как от раскалённого металла, – в голове, за стеной голосов, за хором «мы – семья», за теплом и лаской, – пробилась мысль. Его. Настоящая. Человеческая.
Аня.
Имя. Одно имя. Серые глаза. Зимнее небо. Блокнот. Деревья.
Женя.
Очки. Рыжая чёлка. «VIP-зона у мусорного ведра». Смех – настоящий, живой, тёплый.
Костя.
Шрам на губе. Маленькая рука, протянутая в дождь. «Добро пожаловать в клуб».
Они были живыми. Тёплыми. Настоящими. Они видели его. Они подняли его с асфальта. Они – ждали его. Не в лесу, не в мёртвом лагере, не в собачьем костюме. В столовой. На лавочке. На уроке.
Это не семья, – подумал Лёша. Не голоса – он. Это ловушка. Это приманка. Тепло – фальшивое. Обещания – пустые. Это не семья. Это СМЕРТЬ. Красивая, ласковая, обёрнутая в детские голоса – но СМЕРТЬ.
– Нет.
Голос – его, слабый, дрожащий. Одно слово. Маленькое, хрупкое, как спичка.
Дети замерли.
– Нет. Я не… нет.