Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 41)

— Разумеется, у меня от него секретов нет.

Роман Иванович оборачивается к явно загрустившему Лансдорфу.

— Господин Лансдорф, еще вопрос. Кто заполучил образцы почерка майора Хлынова и госпожи Дитмар?

— Это сделал я через подставных лиц.

— Итак, подведем итоги: госпожа Дитмар вызвана в Западный Берлин с помощью подложного денежного перевода; госпожа Дитмар не знает, что имеет дело с Си-Ай-Си; госпожа Дитмар не знает, что вы от ее имени вручаете подложное письмо майору Хлынову, тогда как ей самой подбрасывают фальшивку от имени майора Хлынова. Так развивались события? Тогда как же понимать вашу фразу — вот тут следователь записал, что «госпоже Дитмар отводилась важная роль живца»?

— Я хотел сказать, что она по замыслу мистера Ньюмена должна была сыграть роль живца, сама того не подозревая...

Лансдорфа-Лоренца уводят, и Роман Иванович, взяв стул, подсаживается к Карин Дитмар. Саша Бельц становится сзади нее и выжидательно смотрит на Романа Ивановича. Когда тот начинает, Саша — он свое дело знал! — переводит синхронно, не дожидаясь конца фразы:

— Госпожа Дитмар! До завтра вы свободны. Поймите и не сетуйте — мы тоже связаны определенными формальностями. До конца следствия вам не следует видеться с майором Хлыновым — следовательно, еще день-два. До свиданья...

Я вижу глаза Романа Ивановича — теплые, благожелательные. Да, с Карин Дитмар он не считает нужным говорить официально: в людях он разбирался быстро.

Но уйти она не успела — вошел майор Хлынов. Карин Дитмар порывисто поднялась ему навстречу и тут же остановилась, неотрывно глядя в его лицо.

Мне кажется, что я понимаю Алексея Петровича. Он, видимо, испытывает чувство унижения от того, что его, майора Советской Армии, подвергают допросам; что его ставят чуть ли не на одну доску с Лансдорфом; что он должен оправдываться и что в таком незавидном положении его увидела любимая женщина. Во всяком случае, выражение лица у него замкнутое, отчужденное, и Карин, словно наткнувшись на невидимую стену, сразу сникает. Опустив голову, она медленно садится на стул.

Внимательно следивший за ними Роман Иванович предлагает сесть майору, делает знак Саше Бельц, — мол, не спеши, не переводи, — и подчеркнуто-безразличным тоном произносит:

— Алексей Петрович, у нас есть несколько дополнительных вопросов к вам...

Майор Хлынов смотрит на Романа Ивановича, на меня, на Карин и заметно бледнеет.

— Товарищи!.. Карин Дитмар не знает русского языка, и я прошу не переводить ей мои слова. Товарищи, избавьте ее и меня от этого унижения. Она не должна меня уличать — поймите! Пусть она уйдет!..

Роман Иванович несколько секунд смотрит в глаза Хлынова.

— Кто сказал, что мы будем говорить при ней? Это не очная ставка. — Делает знак Саше Бельц и обращается к женщине: — Госпожа Дитмар, еще раз до свиданья. Наш переводчик проводит вас до гостиницы.

Подождав, пока она выйдет, Роман Иванович поднимается и несколько минут отрешенно вышагивает с угла на угол по просторному кабинету. Я уж знаю — наверное, новая мысль возникла, вот он и примеряется, каким боком ее повернуть, а то бы сразу спросил... Наконец он останавливается перед сумрачным Хлыновым:

— Я полагаю, о поездке Карин Дитмар в Западный Берлин вы знаете не больше, чем она сама. Поэтому позвольте сформулировать вопрос иначе: почему в Управлении военных комендатур вы ни словом не обмолвились об этой поездке, о деньгах и прочем, а следователь узнал об этом не от вас первого, а от Лоренца и Карин Дитмар?

Майор Хлынов все так же угрюмо молчит, и Роман Иванович, усмехнувшись, продолжает:

— Уж не думаете ли вы, что мы не сумеем разобраться в этих хитросплетениях? Что станем рубить с плеча?

Алексей Петрович как-то встрепенулся, — он поднимает голову, во взгляде, устремленном на Романа Ивановича, — надежда.

— Вы хотите сказать, что Карин вне подозрений?

Роман Иванович оборачивается ко мне:

— У вас есть претензии к госпоже Дитмар?

У меня? Какие у меня претензии, он же знает, как я из-за нее спорил с Федором Михайловичем. Чего он спрашивает? Тут же соображаю — это нарочно, чтобы майора Хлынова поддеть! Я встаю, пожимаю плечами, отвечаю в тон:

— Никак нет, к госпоже Дитмар претензий не имею.

Роман Иванович разводит руками:

— Ну вот, у следователя к госпоже Дитмар претензий нет, у меня тоже. А к вам есть! Почему Карин Дитмар оказалась откровеннее вас?

От подавленности майора Хлынова теперь нет и следа, он отвечает почти весело:

— Но вы же сами сейчас сказали, почему так... Мне, знаете, всякое мерещилось... Но если все так повернулось... За молчание на допросе готов нести ответственность. И на все вопросы готов отвечать. Спрашивайте!

— Ну уж нет. Показания напишите собственноручно, а спрос за нее, — Роман Иванович кивает на дверь, — не по нашей части. Завтра к десяти извольте к полковнику Варганову, он вас ждет. А за то, что схватили негодяя — от нас спасибо! — и Роман Иванович протягивает Хлынову руку.

После ухода Хлынова Роман Иванович с минуту задумчиво кружит по кабинету, потом выглядывает в приемную и просит пригласить к нему Федора Михайловича. Всю эту неделю Федор Михайлович занят своим делом, и ему просто не до меня. Тем более, что ко мне подключился сам Роман Иванович. Когда начальник отделения входит и устало садится рядом со мной, Роман Иванович говорит:

— Ну, мы с его делом на финишной прямой... как будто. И мне кажется, Управление военных комендатур следует проинформировать.

Федор Михайлович внимательно смотрит на меня, потом отводит глаза в сторону.

— Может, следователю поручить? Я от дела оторвался, он теперь больше моего в курсе... У меня сейчас по Рюккерту серьезный разворот начинается — не сбиться бы с темпа.

Роман Иванович понимающе кивает:

— Ну, если так... можно, конечно, и следователя послать.

Писать обвинительные заключения по делам — моя страсть. Особенно, если много материала. Есть где развернуться. И над тем голову поломаешь, и над этим.

Заключение по делу Лансдорфа родилось легко и сразу, за один вечер, как я и думал. Следующим утром положил черновик на стол Роману Ивановичу. Но он читать не стал, отодвинул на край — потом, мол, прочту, подожди. Закурил, глянул на часы.

— Знаешь, где разыскать Карин Дитмар?

— Так ведь, Роман Иванович, я же сам позавчера устроил ее в гостиницу СВА, — виноват, теперь не Военной администрации, а Контрольной комиссии.

— Ну, верно, там она и сейчас. Прихвати с собой майора Хлынова, зайдите к ней: надо женщину поблагодарить за добрые дела и помощь. Скажи — после обеда наша машина пойдет в Шварценфельз, отвезем ее домой. Понял? Особо, конечно, не задерживайтесь, тебе назначено в десять к полковнику Варганову, а в одиннадцать у него совещание. По этому делу, по Хлынову, но тебе на совещании быть не надо, там другие вопросы. Майор Хлынов у меня в приемной — видел его? Ну все, идите.

В двухместном номере, куда позавчера по моей просьбе поместили Карин Дитмар, жила приехавшая из Мекленбурга майор-медик — женщина высокая, с мужеподобным строгим лицом, громким голосом и, видимо, сильным характером. Она немного изъяснялась по-немецки, и я еще подумал — это неплохо. Карин не придется целыми днями молчать.

Когда мы с майором Хлыновым по широкой ковровой дорожке поднялись на второй этаж гостиницы, первой, кого я увидел, была майор-медичка: одетая по форме, она неторопливо шла нам навстречу. Подойдя вплотную, остановилась, коротко, кивком головы, поздоровалась и требовательно спросила, обращаясь ко мне:

— Долго здесь жить вашей подопечной немке?

Я положил ладонь на локоть Хлынова: ему не следовало вмешиваться.

— Она вам надоела?

— Надоела? Да жалко, знаете, смотреть, как она вся истосковалась! А слушайте, этот майор Хлынов, он хоть порядочный человек?

— Вполне.

— Что же он за эти три дня ни разу не наведался?

— Нельзя было.

— Ах, да бросьте вы! Что за глупости! Как это нельзя прийти к женщине, которая тебя любит? Попался бы он мне под скальпель, этот ваш Хлынов, я б его привела в чувство! Женщина тут убивается, а он глаз не кажет!

Я искоса глянул на майора Хлынова — каким-то отсутствующим взглядом он уставился в ее лицо. Я подумал — уходят минуты, к десяти быть у полковника Варганова.

Я приложил руку к козырьку, улыбнулся:

— Так извините нас, товарищ майор медицинской службы, мы с вашего разрешения пройдем в номер. Соседка уж встала?

— Она и не ложилась.

Карин Дитмар стояла у окна, зябко накинув на плечи небольшой шарфик из черного бархата. Когда мы вошли, она с вежливой улыбкой пригласила нас сесть и, выжидающе глядя на нас, опустилась на стул у окна.

Майор Хлынов молчал, и я понял, что лишний здесь.

— Фрау Дитмар, мне поручено передать вам благодарность за оказанную помощь при разборе этого дела... (я тут же спохватился — что за бюрократическая фраза!). Фрау Дитмар, примите нашу благодарность! Сегодня после обеда вас на машине отвезут в Шварценфельз...

Она с тревогой обернулась к Алексею Петровичу:

— А вы?..

Я вмешался:

— Алексею Петровичу придется еще немного задержаться. Впрочем, он вам все сейчас объяснит, а я пока урегулирую кое-какие дела... — И я ушел. И в номер больше не вернулся. Зачем?

Майор Хлынов, один, спустился в вестибюль без пяти минут десять — неистребима военная точность. Лицо его было спокойным и умиротворенным, и я подумал: ну разумеется, он должен был оставить Карин уверенной в том, что все будет хорошо, что не может у них все так нелепо оборваться, иначе как ей тут жить — без него, без надежды увидеться, как жить и как петь свои песни?