Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 40)
— Вас слушают.
— Это я. Говорю с вокзала. Ее нет.
— Теперь уж и не будет, Джен. Можете возвращаться.
— Парней отпустить?
— Да, да, пусть убираются.
— До встречи.
Ньюмен буркнул в ответ нечто нечленораздельное и бросил трубку.
Провал был полный — по всем линиям. И то, что певица тоже не явилась, было еще досаднее: уж ей-то, казалось бы, какая разница: Восток ли, Запад ли. Что за чепуха — любовь на политической основе! Лансдорфа жаль — толковый был человек. Да, с последней ступеньки сорваться — что может быть обиднее... А старик такого провала ни за что не простит...
В час дня, отпустив лейтенанта Почепко, я доложил Роману Ивановичу все материалы, и он сказал, что заключительную очную ставку проведет сам, после трех часов — к этому времени я должен был вызвать Карин Дитмар и майора Хлынова. За мной оставалось и обвинительное заключение, которое я надеялся составить за вечер, и я позволил себе спросить, можно ли на послезавтра заказать билет (сутки набросил на всякий случай, для страховки, хотя на завтра ничего больше не оставалось).
Роман Иванович задумчиво на меня посмотрел, помолчал, потом кивнул:
— Завтра не пришлось бы тебе одно деликатное задание выполнять... Ну, ну, не приходи в ужас, нового дела не будет, — все с этим связано, с майором Хлыновым. Впрочем, я еще ничего не решил, а уж послезавтра можешь вылетать — железно.
Настроение у меня теперь просто праздничное — и от того, что дело, поначалу казавшееся таким трудным, завершено; и от того, что работать с Романом Ивановичем — всегда одно удовольствие, я люблю следить, как он ведет допрос, а тут целых две очные ставки, да еще между такими людьми — у каждого свой норов, и очень мне интересно, как Роман Иванович ставку поведет... И еще у меня праздник на душе от того, что послезавтра буду в Москве, у своих, а Лариске телеграмму давать не стану, приеду к ним вечером, часов в шесть-семь, когда все соберутся, да с охапкой цветов, Лариска цветы любит, гладиолусы — свалюсь, как снег на голову. Вот она рыжей головой качнет, усмехнется — это она умеет! — «Ну, — скажет, — выкинул номер! Это, — скажет, — всегда так будет?».
Роман Иванович мастерски расставляет точки над i.
Со стороны может показаться, что эта очная ставка и ее исход глубоко безразличны Роману Ивановичу: лицо его совершенно непроницаемо, в голосе — никаких интонаций. Роман Иванович считает, что подследственный не должен читать в душе следователя, не должен догадываться, что для нас важно, что — нет, что мы знаем, чего — не знаем. Но я-то за эти годы изучил Романа Ивановича. Я-то понимаю, каким напряжением воли дается ему эта бесстрастность!
Мой кабинет для очной ставки оказался мал, и Роман Иванович распорядился перейти к нему.
Я устроился у стены, очную ставку ведет сам Роман Иванович. Напротив него, лицами друг к другу, сидят Лансдорф-Лоренц и Карин Дитмар, которой я не перестаю удивляться. Она, конечно же, волнуется, но волнение выдают только кончики пальцев опущенных рук, которыми она время от времени бесцельно поглаживает полированные ножки стула.
Роман Иванович оборачивает чуть одутловатое лицо к Лансдорфу — официальная часть ставки завершена: знакомы ли друг с другом? С какого времени? В каких отношениях? Нет ли родства или личной неприязни? Чуть помедлив, Роман Иванович говорит:
— Господин Лансдорф-Лоренц, мы вынуждены кое-что уточнить. Вы знаете, в разведке, как и в политике, нет симпатий и антипатий, есть лишь выгода, необходимость и целесообразность. И хотя ваш следователь аттестует вас неплохо, мы вынуждены дать вам очную ставку с госпожой Карин Дитмар.
Лансдорф-Лоренц, чуть склонив голову к левому плечу, внимательно слушает, и я думаю — здорово у него это выглядит: вроде бы понимает... Переводчик Романа Ивановича, маленький Саша Бельц (он был настолько мал, что о нем в шутку говорили, будто на ходу его перетягивает пистолет ТТ, с которым он никогда не расставался...) — Саша Бельц, дождавшись конца фразы, тут же переводит, и Лансдорф согласно кивает:
— Так точно, шеф, я все понимаю. Я рассказал все совершенно откровенно.
Роман Иванович, хорошо понимавший по-немецки, но предпочитавший не говорить из-за своего, как он называл, урало-вологодского акцента, прерывает излияния Лансдорфа:
— Откровенно все рассказали или только играете в откровенность?
Брови Лансдорфа взлетают вверх, всем своим видом Лансдорф выражает крайнее недоумение:
— Я вас не понимаю! Господин обер-лейтенант, наверное, может засвидетельствовать...
— Нет, не может. Он знает о вас не больше того, что вы ему рассказали. Итак, повторим суть комбинации.
— Извольте: русский майор и госпожа Дитмар любят друг друга и не хотят расставаться. В условиях Восточной зоны или России они не могут устроить совместную жизнь. Надо помочь им обрести счастье на Западе. Уточняю — все это не мои постулаты, я цитирую майора Мэтьюза Ньюмена.
— С каких пор американская армейская контрразведка Си-Ай-Си превратилась в брачную контору?
Лансдорф-Лоренц легкой усмешкой отдает дань юмору Романа Ивановича:
— Разумеется, господин Ньюмен рассчитывал нажить кое-какой капитал: уход на Запад русского майора и госпожи Дитмар, учитывая то уважение, которым они пользовались в Шварценфельзе, можно было неплохо обыграть....
— Допустим. Каким образом мистер Ньюмен узнал о существовании майора Хлынова и госпожи Дитмар?
Лансдорф-Лоренц запинается всего лишь на секунду, чтобы бросить взгляд в мою сторону:
— Господин обер-лейтеиант как-то сказал, что в России есть поговорка: если снял голову, то нечего жалеть о волосах. Я понимаю, что голову свою давно потерял. Выходит, мелочи роли не играют...
— Следовательно, от вас? Я правильно уразумел?
— Да, от меня.
— А вы сами как узнали?
— Был в Шварценфельзе, у своей тетушки. Видел, как господин майор и госпожа Дитмар входили в подъезд. Проявил любопытство и установил.
— Допустим. Вступили ли вы в контакт с госпожой Дитмар?
— Нет. У меня лично с ней не было контакта.
— Вы хотите сказать — контакт был у кого-то другого?
— Я знаю, что госпожу Дитмар приглашали в Западный Берлин, к мистеру Ньюмену.
Роман Иванович кивает и оборачивается к Дитмар — удивительная эта женщина во все глаза смотрит на Романа Ивановича и Лансдорфа, словно изумляясь, как можно так вежливо разговаривать со шпионом.
— Госпожа Дитмар, вы действительно были в Западном Берлине?
— Да, да, только я понятия не имела, что со мной говорит мистер Ньюмен из этой... из Си-Ай-Си. Он представился как немец — господин Нойман, и он говорил о благотворительной организации, о «Группе борьбы против бесчеловечности».
— Мотивы поездки?
— Приглашение получить деньги — перевод погибшего мужа, около тысячи трехсот марок.
Роман Иванович снова кивает и оборачивается к Лансдорфу.
— Сколько времени прошло между вашим сообщением Ньюмену о госпоже Дитмар и ее вызовом в Берлин?
— Два с лишним месяца.
— Почему понадобилось столько ждать?
— Мистер Ньюмен искал в архивах ОКХ карточку павшего супруга госпожи Дитмар: без образца его почерка невозможно было изготовить бланк перевода...
— Ах, негодяи! — Карин Дитмар не выдерживает. Она встает, стискивает кулачки и делает шаг к Лансдорфу. — Ах, негодяи! — Прекрасное лицо ее гневно.
Роман Иванович предостерегающе поднимает руку:
— Фрау Дитмар, руэ, битте![19]
Эта немецкая фраза мгновенно отрезвляет женщину — она опускает руки, кивает:
— Извините. Я никогда, никогда не предполагала... Какая низость!
Роман Иванович снова переходит на русский язык:
— Госпожа Дитмар, куда вы дели эти деньги?
— Я их вернула господину Нойману — отправила переводом на прошлой неделе.
— И квитанция есть?
— Да, пожалуйста. — Она снимает со спинки стула сумочку, достает бумажку и протягивает Саше Бельц — он сидит к ней ближе всех. Саша с сознанием важности момента осматривает бумажку и подтверждает — да, квитанция. Деньги отправлены в Западный Берлин, Нойману.
Роман Иванович кладет квитанцию перед собой.
— Почему вы, госпожа Дитмар, решили вернуть эти деньги?
— Мне посоветовал Алексей Петрович. Майор Хлынов.
— Следовательно, он обо всем осведомлен?