Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 42)
Сухощавый, серьезный адъютант в небольшой светлой приемной сухо предложил товарищу майору Хлынову подождать, пока его вызовут, перевел взгляд на меня и тем же тоном объявил, что товарищ полковник уже справлялся обо мне и что мне можно войти.
Полковник Варганов был один.
Он кивнул, когда я подошел к столу и доложился, махнул рукой на стул — садись, мол, что у нас за чины! — и улыбнулся. Странная это была улыбка: одними губами, глаза оставались серьезными.
— Ваш начальник звонил мне. Так что же вы хотели сообщить нам?
— Товарищ полковник, мы хотели сообщить, что американская армейская контрразведка Коунтер Интеллидженс Кор пыталась осуществить провокационную операцию с целью вывода на Запад работника Советской военной комендатуры в Шварценфельзе, коммуниста товарища Хлынова и гражданки ГДР Карин Дитмар. Ни Хлынов, ни Дитмар на провокацию не поддались. Что касается Хлынова, то он, рискуя жизнью, задержал...
Полковник Варганов перебил:
— Реляция не требуется. Давайте по существу!
С полчаса я «давал по существу». Помня, что на одиннадцать назначено совещание, я докладывал только самое главное.
В кабинет неслышно вошел адъютант, но полковник нетерпеливо махнул рукой — не видишь, мол, занят! — и, когда адъютант так же неслышно вышел, снова обернулся ко мне:
— Ваш начальник сказал, что вы расследовали это дело — выходит, вы в курсе всех событий. И я что-то не улавливаю из вашего доклада, как вы сами смотрите на такие вот связи? Очень бы хотелось услышать ваше личное мнение...
Он выжидающе посмотрел на меня, и мне подумалось: невесело будет здесь Алексею Петровичу... Но ответить я не успел: зазвонил телефон. Полковник Варганов остановил меня взглядом, взял трубку.
— Да, я. Слушаю, товарищ генерал. Да, распорядился. Нет, в Шварценфельз не поедем. Собрание? Я отменил. Не имеет смысла. Я уже знаю, что все там за него горой. Я вызвал сюда коменданта. Да, полковника Егорычева. Да, хороший комендант — ну и что? Обсудим здесь, в Управлении. Да, на одиннадцать... Следователь? У меня сидит. Я после доложу. Слушаюсь! — Он положил трубку и снова обернул ко мне улыбающееся лицо. — Так я хотел бы все же услышать ваше мнение.
Мое мнение? Зачем ему мое мнение?
— Я, товарищ полковник, занимаю определенную должность и прислан к вам, чтобы доложить результат следствия.
Он понимающе, совсем весело, кивнул:
— Знаете, это тоже ответ. Во всяком случае, для меня. И все же... как вы сами-то смотрите?
— В принципе или в данном случае?
— А вы считаете, что случай Хлынова не вписывается в общий принцип? — В голосе полковника я уловил удивление.
— Считаю, не вписывается.
— Почему? Почему считаете и почему, не вписывается?
— Потому и считаю, что следствие по делу вел. Потому не вписывается, что такие песни петь, какие Карин Дитмар поет, и нашу Родину не любить, — нельзя. И потому майор Хлынов...
Он снова перебил, словно мои слова его лично задели:
— Но вы же знаете — она вдова немецкого офицера?
— Знаю, товарищ полковник. А Любовь Яровая? По-моему, в Германии законы классовой борьбы действуют так же, как у нас, а борьба здесь именно классовая. Разве не так?
Он кивнул — в глазах его что-то мелькнуло, словно он, неожиданно для себя, нашел подтверждение какой-то собственной мысли.
— Так, конечно. Но все же это именно Германия, забывать нам этого никак нельзя, и Германия сегодняшняя, так что я не вижу за майором Хлыновым права на моральное падение, на то, что мы называем связью!
— Разумеется, товарищ полковник, я по данному делу не адвокат, но ведь важно понять, почему у Хлынова так получилось. Вы же об этом спросили?
— Ну, допустим. Я вижу, наш Хлынов пришелся вам по душе... Скажите, вы, будь на то ваша воля, — оставили бы его в Шварценфельзе? Только извольте отвечать, а то, я смотрю, вы мастер уклоняться.
— Нет, товарищ полковник, не оставил бы — ни в Шварценфельзе, ни в Зоне вообще. Виноват, теперь уже не в Зоне, а в ГДР.
Полковник чуть подался вперед, в глазах его сквозило открытое любопытство, а улыбка теперь казалась к месту.
— Почему так, позвольте узнать?
— Мне кажется, и майор Хлынов, и Карин Дитмар будут искать любую возможность увидеться. Встречи будут тайными, — значит, коль скоро Си-Ай-Си о них знает, они опять могут стать объектом шантажа и провокаций: их в покое не оставят.
— Ага! — Он удовлетворенно откинулся на спинку кресла, словно в чем-то очень важном для себя удостоверился. — Значит, и вы так считаете?
— Да, если смотреть на дело трезво... Но мне их жаль — и майора Хлынова, он и впрямь пришелся мне по душе, и тем более Карин Дитмар: удара такого она не заслужила, и ей нелегко теперь придется.
— Ну, я вижу, вы рассуждаете зрело. Выходит, понимаете — наше с вами личное отношение к этим людям изменить ничего не может. Так, что ли?
— Да, товарищ полковник.
Часы на стене мелодично отстукали без четверти одиннадцать. Полковник, пока длился перезвон, глянул на свои, покачал головой, поднес часы к уху, обернулся ко мне — взгляд снова стал строгим, словно бы отчужденным, и я понял, что пора уйти.
— Разрешите быть свободным, товарищ полковник? — Я поднялся.
Он секунду-другую еще смотрел на меня со своей странной улыбкой, потом сказал:
— Да, идите и передайте вашему начальнику: я благодарю за информацию. Да и весь этот разговор с вами кое-что прояснил.
В приемной уже толпились люди: через несколько минут заседание должно было начаться. У окна стояли полковник Егорычев и майор Хлынов, лица их были спокойны и сосредоточенны. Мне оставалось лишь проститься с ними, но Хлынов чуть задержал мою руку в своей, и я понял, что он хочет что-то сказать.
— Наверное, мы уже не увидимся. Жалею, что судьба свела нас в этой нелепой ситуации. Но я остался самого лучшего мнения о вашем начальнике и о вас. Это великий дар — уметь сострадать.
— Оставьте, Алексей Петрович. Еще Дзержинский сказал, что человек, лишенный чувства сострадания к человеческому горю, должен уйти с чекистской работы.
— Да? Я не знал. Я хотел сказать по-своему: в вашей работе черствый человек опасен для окружающих...
Вышедший из кабинета полковника Варганова адъютант пригласил товарищей офицеров заходить, и люди, переговариваясь вполголоса, неторопливо двинулись к двери.
Я пожал еще раз руки полковнику Егорычеву и майору Хлынову, подождал пока за последними офицерами закрылась дверь, под строгим взглядом адъютанта надел плащ и вышел на улицу.
Иссиня-черные тучи обложили все небо, было холодно и безветрено. Тут же повалил липкий сырой снег — крупные хлопья его летели вертящейся чередой, скользили плавно за ворот и отвороты плаща, оседали на козырьке фуражки, сразу же таяли и стекали холодными каплями на лицо. Я подумал, что в России, наверно, такая же погода, и снег там идет так же, только пушистый и мягкий, и завтра, наверное, майор Хлынов будет уже там, в России... О том, что и мне через день лететь в отпуск, в этот момент почему-то не подумалось.
Конечно, каждое дело, которое расследуешь, — частица и твоей жизни. И хотя не все дела запоминаются, я знал, что это — запомню.
В апреле 1962 года я возвращался из отпуска домой, в Кузбасс, и на неделю задержался в уже по-летнему теплой Москве. Хотелось навестить кое-кого из старых сослуживцев.
Поднимаясь по забитому людьми эскалатору на «Дзержинке», я вдруг поймал на себе пристальный взгляд какого-то представительного, полного мужчины с совершенно лысой головой — он спускался по соседнему эскалатору. Еще через секунду мы разминулись, но продолжали смотреть друг на друга: лицо его казалось мне знакомым. Он улыбнулся, махнул рукой, и я вспомнил — полковник Егорычев!
— Подождите внизу, я спущусь! — крикнул я, и он закивал — мол, да, да, понял.
Спустя несколько минут мы радостно жали друг другу руки.
— Что же вы в штатском, товарищ полковник? — Я с удовольствием смотрел в его совсем не постаревшее лицо. Был он бодр, свеж и в отменном настроении.
— Оттого в штатском, что давно не полковник, давно демобилизован, еще в пятидесятом, как комендатуры расформировали. Живу в Томске, в столицу приезжал в ВАК[20]. Знаете, что это за зверь? Ну да, вам ведь все положено знать, профессия такая... Кстати, вы-то отчего в штатском? Уж не сменили ли профессию?
— Да нет, сейчас в отпуске. Скажите, вы часом не знаете, что стало с майором Хлыновым?
— Так вы его не забыли? Да, толковый был работник, что там говорить! Так вот представьте — знаю. Во-первых, Алексей Петрович тогда демобилизовался, вернулся в школу, на преподавательскую работу. Был завучем, потом директором школы. Во-вторых, в пятьдесят четвертом, после того Указа — помните, насчет браков с гражданами из стран народной демократии? — так вот, после издания того Указа Алексей Петрович начал хлопотать, и через полгода своего добился.
— Добился? Так он уехал в ГДР?
— Ничуть не бывало! Карин с мальчиком приехала к нему, в Белоярск. Сейчас-то они переехали в Кишинев. Прошлым летом гостил я у них со своей благоверной. Прелесть, что у них за девочка! Машенькой нарекли... Арно — помните его? — парень хоть куда: рослый, плечистый, волосы, как у матери, светлые... Ему ведь уже девятнадцать, в этом году. По-русски говорит, как мы с вами, только иногда споткнется: загнет не тот падеж... Хотите, дам их адрес?