Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 4)
Потом Ханке, понимающе улыбаясь, проводил Алексея Петровича до дверей:
— Я весьма рад иметь дело с умным и понимающим человеком. Кстати, господин майор читал Евангелие на русском или на немецком языке? Ах, на обоих! До свиданья, господин майор! Всего хорошего, господин майор...
Везенье началось со вторника, с вечера: позвонил партийный секретарь с шахты «Кларисса» и сказал, что шахтеры решили ввести у себя ударные смены: раз в месяц работать бесплатно, а заработанные деньги пойдут на детские сады и школы, и просят комендатуру прислать товарища, чтобы рассказал, как понимать ленинские субботники...
В среду позвонили из Земельной комендатуры — городу выделили дополнительно полтораста тонн угля специально для творческой интеллигенции, разумеется, сверх установленной нормы, а так как норма была крайне скудной, Алексей Петрович возликовал.
В субботу Алексей Петрович приехал в магистрат, у Ханке его ждали несколько владельцев частных библиотек. Честно говоря, Алексей Петрович опасался, что не сумеет убедить этих людей в необходимости того, что, по его глубокому убеждению, надо было сделать: изъять из библиотек все произведения писательницы Хедвиг Куртс-Малер. Писательница сия, доживавшая на юге Баварии восьмой десяток, была весьма плодовитой, в одном только 1920 году она ухитрилась написать — и издать, разумеется! — 14 романов по 300 страниц! Но все ее 207 книг — сплошное бульварное чтиво, которое расходилось стотысячными тиражами перед первой мировой войной, которое сегодня, в условиях послевоенного книжного голода, усиленно навязывают западногерманскому бюргеру и которому не место в Восточной зоне. Алексей Петрович все это понимал, но он знал и то, что творения Куртс-Малер пока читают и в нашей зоне, так что владельцам библиотек ее книжки приносят доход, и потому не был уверен в легкой победе. Тем неожиданнее оказалось выступление владелицы одной из лучших в городе библиотек, фрау Элизабет Франке, женщины высокой, в меру полной и несколько излишне самоуверенной. Вот эта нежданная союзница горячо поддержала Алексея Петровича, а с мнением ее в других библиотеках считались, словом, решение приняли единогласно.
И всю эту удачную неделю Алексей Петрович как-то не думал о Карин Дитмар и встреч с ней не искал, — мысль такая даже не возникала, было это не в его характере, — но, увидев ее вечером в ту же субботу в Обществе советско-германской дружбы, неожиданно для себя понял, что рад этой встрече, и подумал — как хорошо, что они встретились именно здесь, в доме, который он давно любил как частицу своей далекой Родины.
Карин Дитмар улыбнулась ему, словно давнему знакомому, и сказала по-русски:
— Здравствуйте, товарич майор.
Именно «товарич», потому что русское «щ» по-немецки не произносится.
— Здравствуйте, фрау Дитмар! Так вы говорите по-русски?.. Это приятный сюрприз.
Она с видимым удовольствием рассмеялась и перешла на немецкий:
— Извините за мистификацию. Это была моя единственная русская фраза. Я видела вас в концерте: знаете, артисты умеют отлично видеть и чувствовать зал, если, конечно, артист настоящий, а мне почему-то кажется, что я такая... Я не очень хвастаюсь? Конечно, я теперь знаю, кто вы. Я о вас наслышана — тут только и разговоров, что герр майор Алексей: он сказал то, он не советует это. Я рада, что вы именно такой, каким я вас представляла: вы добрый. Я это чувствую по вашему лицу, да, да, я немножко разбираюсь в этом, — и она снова рассмеялась.
У них как-то сразу установились ровные дружеские отношения людей, связанных общей целью и общей работой: Карин для пополнения репертуара нужны были русские и советские песни, и Алексей Петрович выискивал в журналах, поступавших в общество, те, которые казались ему подходящими, и делал подстрочные переводы, а затем какой-то поэт, знакомый Карин, превращал его перевод в стихи.
Разумеется, певица Карин Дитмар была у всех на виду, и Алексей Петрович очень быстро узнал, что она вдова: муж ее, капитан Мальцан, погиб в Сталинградском котле; что Дитмар — это фамилия ее бабушки, которая тоже была певицей, только оперной и очень давно, еще в кайзеровские времена; что у Карин от погибшего мужа остался сын Арно лет пяти-шести. И, попав однажды в военторговский магазин, Алексей Петрович увидел вдруг толстенные плитки шоколада в глянцевой темно-красной обертке, на которые прежде не обращал внимания, и ему пришло на ум, что Арно, наверное, обрадовался бы такой... Он купил плитку и целую неделю, рискуя раздавить, таскал ее с собой в полевой сумке. Ни о каких возможных осложнениях Алексей Петрович не думал, ибо дети всегда дети, а русские солдаты в Германии в первые послевоенные месяцы так часто и так повсеместно подкармливали немецкую ребятню, что это в конце концов стало восприниматься как нечто само собой разумеющееся.
Алексей Петрович и Карин Дитмар столкнулись случайно в гулком сводчатом коридоре старинного магистрата, в уцелевшем от бомбежки крыле. Не обращая внимания на сновавших вокруг людей, Алексей Петрович расстегнул сумку, извлек шоколад и протянул женщине:
— Пожалуйста, возьмите..., — и, натолкнувшись на ее недоуменный взгляд, вдруг покраснел, поняв, что именно она сейчас подумала. — Нет, нет, фрау Дитмар, я прошу это передать вашему сыну.
В глазах Карин все еще стояло сомнение, но класть плитку обратно в сумку было немыслимо, Алексей Петрович положил шоколад на подоконник.
— Извините великодушно. Я хотел доставить удовольствие мальчику и просто не подумал, что это может оказаться неприятным для вас. Извините.
Он улыбнулся и пошел по коридору, — ему надо было к бургомистру, они еще с утра условились о встрече, — но он сгорал от стыда. Ну конечно, разве может такая необыкновенная женщина повести себя иначе? Какое он имеет право лезть к ней с какими-то подношениями? И как он не подумал об этом сразу?
Карин Дитмар и впрямь была повержена в смущение поступком майора Хлынова.
Человек этот, с недавнего времени вошедший в ее жизнь, о чем сам Хлынов, разумеется, не знал и даже не догадывался, казался Карин, словно мифический Зигфрид, средоточием всех мужских добродетелей. Он был сильным и добрым, он все понимал и всегда мог прийти на помощь. Он был неизменно внимателен, без навязчивости. С ним было легко и просто, и сердце Карин оттаяло во второй раз...
Карин Дитмар была воспитана в семье, где все преклонялись перед бабушкой — мадам Розалинде Дитмар, знаменитой некогда оперной певицей. Нет ничего удивительного, что Карин рано проявила склонность к пению. Но драматического дарования у нее не обнаружилось, и ни в оперу, ни даже в оперетту она попасть не смогла. Идти же в мюзик-холл с его трюкачеством, раздеванием и прочими вольностями не захотела. И она стала шлагерзенгерин — исполнительницей популярных, очень модных однодневок, по-немецки «шлагеров». Она пела в Дрезденском радиодоме, весной 1938 года ее пригласили в Берлин. Там, в Берлине, брат Карин, Герхард, служивший тогда в Деберитце, познакомил ее со своим другом, таким же, как и он, лейтенантом танковых войск Рудольфом Мальцан — человеком, не лишенным привлекательности, веселым и явно не глупым. Через год, в августе 1939-го, Мальцан и Карин поженились, а еще через месяц началась война.
Из Польши лейтенант Мальцан вернулся с Железным крестом. В эти октябрьские дни тридцать девятого года Карин была безмятежно счастлива. О разгромленных поляках думалось меньше всего — минувшие опасности не трогали душу, а причины войны были глубоко погребены под «ужасами Гляйвица» и фотоснимками «польских зверств»[1].
Из французского похода летом 1940 года Рудольф Мальцан вернулся обер-лейтенантом, и снова Карин была счастлива: избежавший опасностей войны муж — статный, веселый, с двумя обер-лейтенантскими звездочками и таким скромным Железным крестом — был снова с ней, и фюрер говорил о величии Германии, о мужестве и преданности таких, как Рудольф Мальцан — на их плечах зиждется мощь рейха. Да, в те недолгие дни до войны с Россией Карин снова была счастлива. Горда за мужа и счастлива.
Зимой 1942 года, приехав на две недели из России в отпуск, Рудольф Мальцан был уже кавалером Рыцарского креста и капитаном. Ему прочили блестящую карьеру: в свои двадцать семь лет он высоко взлетел. Но теперь Карин боялась за мужа, и не было больше ни счастья, ни покоя. С первого дня она по пальцам считала часы, оставшиеся до конца отпуска, и от этого время летело еще быстрее. Сбивчивые рассказы мужа в минуты ночной откровенности рисовали бескрайние снега, в которых тонули гусеницы танков, звенящий от мороза воздух, обжигающе-холодную броню, до которой не дотронешься рукой, и русских — все они были для Карин на одно лицо, курносые, широкоскулые, с нечесаными рыжими вихрами. Именно такого русского видела она в кинофильме «Выше голову, Еханнес!» И все эти сонмы русских грозили ее Рудольфу.
В 1943 году, в те дни, когда вся Германия оделась в траур по 6-й Армии, в эти самые дни Карин Дитмар известили, что там, в крепости Сталинград, в районе Ерзовки, героически погиб ее муж, капитан Рудольф Мальцан: он служил в 16-й танковой дивизии, прикрывавшей отход немецких войск на северном участке котла.
Правила приличия требовали, чтобы вдова кавалера Рыцарского креста проявила стойкость духа, чтобы она дала соответствующее объявление в газете. Карин вела себя, как подобает. До того дня, как увидела на газетной полосе траурное извещение. Потом случился обморок, и на месяц она слегла. Когда начались регулярные налеты союзников на Берлин, Карин с шестимесячным сыном уехала в Дрезден. Но на радио ее больше не взяли: от нервного потрясения что-то случилось с ее голосом, он утратил мягкость тембра, стал резким, порой срывался чуть ли не на визг. Карин поняла, что ее артистическая карьера кончилась.