Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 6)
Он внимательно ее выслушал, полистал настольный календарь, вызвал другого офицера, о чем-то с ним переговорил. Во время разговора другой офицер что-то записывал, и Карин догадалась, что Хлынов дает указания. Наконец тот офицер ушел, Хлынов встал из-за стола, надел шинель и фуражку, обернулся к Карин:
— Фрау Дитмар, я намеревался завтра ехать в Галле, у меня там дела, но придется ехать сегодня. Если удастся, привезу Татьяну Николаеву.
Карин вдруг почувствовала, что глаза ее стали влажными — ну, что за человек этот Алексей Петрович. «Положи живот свой за други своя...». В полчаса сменить все свои планы ради Карин Дитмар и ее дела... Она шагнула к Алексею Петровичу, тронула кончиками пальцев отворот шинели:
— Товарич Хлынов, если вы не против, я могла бы поехать с вами. Только заедем ко мне, я переоденусь.
И уже когда садились в машину — Алексей Петрович за руль, Карин рядом, — она как-то очень просто сказала:
— Пожалуйста, не надо на меня сердиться, во всех нас, немцах, еще так много условностей...
Им все удалось: выкроить в действительно плотном расписании Николаевой окно, и увезти ее в Шварценфельз, и молниеносно распространить билеты, и приготовить зал, все тот же Альбертусхалле. Концерт, разумеется, прошел великолепно. Татьяна Николаева была в самом деле изумительной пианисткой. И вечером, после концерта, в отделении общества решили устроить небольшой товарищеский ужин.
Когда Алексей Петрович вошел в зал, сухонький Ханке, как член правления, представлял собравшимся Николаеву, невысокую шатенку с открытым, очень белым лицом и совершенно простой, с пробором посредине головы, гладкой прической. Видимо, ей было неловко, что ее персона явилась причиной такого торжества, и она смущенно улыбалась, не поднимая глаз на окружающих. Но когда к ней подвели Алексея Петровича, она, увидев его форму, сразу успокоилась. Взяв Алексея Петровича под руку, она тихонько, не поворачивая головы, прошептала:
— Вы потом переведете мне, что он говорил? Я хоть и понимаю, но для верности...
Алексей Петрович также шепотом ответил:
— Я буду переводить сразу, вам ведь придется отвечать.
Ханке, не заглядывая больше в исписанный листок, с достоинством говорил:
— ...И мы рады приветствовать в нашем маленьком городе такую выдающуюся пианистку, как госпожа Николаева. Ее волшебные пальцы, при всей их материальности, смогли вторгнуться в наши души, пробудить в них истинную любовь к искусству русского народа. Госпожа Николаева позволила нам понять и еще больше полюбить русского гения Чайковского. Но она же показала нам, что русские прекрасно знают и ценят гениев немецкой нации — Бетховена, Баха, Шуберта. Так пожелаем нашей дорогой гостье...
Алексей Петрович слово за словом переводил и успевал при этом время от времени поглядывать на дверь, с нетерпением ожидая прихода Карин. Она почему-то задерживалась, и Алексей Петрович испытывал давным-давно позабытое чувство щемящего беспокойства.
Татьяна Николаева чуть сжала пальцами руку Алексея Петровича:
— Нет, нет, я чувствую себя неловко, пожалуйста, пусть они прекратят эти овации, я же не на сцене.
Алексей Петрович согласно кивнул, громко произнес по-немецки:
— Высокоуважаемые дамы и господа! Наша гостья просит слова! — и по-русски Николаевой: — Не ждите тишины, говорите, я их перекричу.
Николаева засмеялась.
— Хорошо, переводите. Друзья! Позвольте сказать, что сама я куда скромней оцениваю свои артистические данные и свои успехи. А эти овации относятся, конечно, не ко мне. Это — проявление вашего чувства дружбы к советскому народу, не правда ли?
Едва Алексей Петрович перевел, из-за спины Ханке выступила Карин. Она, верно, хотела что-то сказать, но помолчав секунду-другую, рассмеялась и развела руки:
— Ах, какой из меня оратор? Я вас так поприветствую. Не рассердитесь? — Она подошла к пианистке, обняла и поцеловала в одну щеку и в другую. Кругом смеялись и аплодировали, Татьяна Николаева рдела от смущения, а Карин взяла Алексея Петровича под руку, — это как-то само собой получилось, — и сказала:
— Я хочу для нее спеть, спросите, пожалуйста, нравится ли ей «Соловей» Алябьева?
Николаева обернулась к Алексею Петровичу, лицо было растроганное:
— Что она сказала? «Соловей»? Я буду аккомпанировать: эту песню я люблю. Она хорошо поет?
— Услышите, Татьяна Петровна.
Он подвел их обеих к роялю, вокруг столпились гости, и Алексей Петрович с удивлением смотрел, как эти две женщины, еще вчера не знавшие друг друга, склонились над сверкающими клавишами, и Карин взяла аккорд, а Татьяна Петровна радостно закивала, усаживаясь; словно сама собой, нашлись и нужная тональность, и привычный для Карин темп, и голос ее затрепетал над притихшим залом:
Алексей Петрович глянул на часы — до отъезда пианистки оставалось чуть больше получаса, а гостья так и не поужинала. Он дождался конца романса и решительно положил ладони на клавиши перед недоуменно взглянувшей на него Карин:
— Всё, уважаемые дамы и высокочтимые господа, теперь всё. — Добавил нарочито грубовато и откровенно, зная, что его поймут: — Иначе наша гостья рискует уехать на ночь глядя с пустым желудком. Сейчас ее энтузиазм доминирует над голодом, но потом наша гостья спохватится, уверяю вас...
В половине двенадцатого ночи машина, помигав на прощанье красным огоньком стоп-сигнала, увезла Татьяну Николаеву в Галле, и Алексей Петрович отправился проводить Карин Дитмар на ту сторону Заале, в Новый город. Стояла чудесная студеная ночь, лунная дорожка бежала слева от моста, убегала под каменный парапет, парк чернел вверху, на откосе холма, и громоздилась из-за оголенных деревьев поврежденная бомбежкой громада храма. Снежок чуть поскрипывал под ногами, и все это напоминало Алексею Петровичу раннюю зиму в России — далекую зиму далекой юности, но воспоминания не ранили: ему было отрадно, что рядом, изредка касаясь его локтем или плечом, идет эта невысокая пепельноволосая женщина, и хорошо, что идет молча, не нарушая этого невесть откуда взявшегося очарования. Что думала сейчас эта женщина, он мог лишь догадываться, но ему казалось, что и ей сейчас хорошо.
Вот и дом — фасад полукругом, и все окна темные, люди спят давно. Алексей Петрович подумал, что сейчас Карин уйдет, и ему вдруг стало тоскливо, он с ужасом понял, что не хочет, не желает с ней расставаться. Он удивился этому чувству в себе, такому сильному и такому ненужному. И, повинуясь нахлынувшему желанию, которое оказалось сильнее его, он взял остановившуюся одновременно с ним женщину за обе руки — она подняла к нему взволнованное лицо, и Алексей Петрович увидел ее отливающие лунным светом глаза. Он поцеловал эти глаза, ощущая кожей лица тепло ее щек, и услыхал, как гулко колотится ее сердце. Она мягко забрала свои руки, положила их ему на плечи, тихонько сказала:
— Ах, боже мой, да вы сама нежность... Я рада, что мы друзья. Что мы всегда будем друзьями.
Новый, 1949 год входил в историю послевоенной Германии под ликующие гудки сотен восстановленных мастерских, шахт и заводов Восточной зоны: рабочие приветствовали первый двухлетний план развития, принятый Немецкой экономической комиссией[2]. Все здесь было внове для немца — и сам план, и его широкая публикация, и цифры. Просматривая в эти дни газеты, Алексей Петрович думал, как-то разберется во всем этом рядовой немец? Тут вникать надо, и заинтересованность требуется. Но одна цифра била, что называется, в корень и касалась каждого: к концу 1950 года довести калорийность питания на одного человека до 2000 в день. Уж в этом-то немцы бесспорно разбирались, и Алексей Петрович считал, что эта заветная цифра будет для многих звучать музыкой. Правильно сделали, что включили ее в план!
Потом газеты запестрели сообщениями о соревновании четырех крупнейших металлургических заводов Восточной зоны — Максхютте, Гредиц, Риза и Хеннигсдорф. Это тоже было новым для многих немцев — на труд еще смотрели по старинке: люди не привыкли, что твоя работа не только кормит тебя и твою семью, но и помогает строить новое общество.
В эти же дни в молодежных добровольческих бригадах родился призыв: «Макс» хочет пить!». «Максу» — металлургическому заводу «Максхютте» — и впрямь не хватало воды: шло расширение, так что без пятикилометрового водопровода от реки Заале было не обойтись. На ударную стройку хлынула молодежь — комсомольцы из Народной полиции, студенты Лейпцигского и Иенского университетов. К 1 апреля вода должна была пойти! Тут тоже все было новым: за право ехать боролись, не каждого в бригаду брали, работали бесплатно и на рабочие места шагали с песнями. Где это было видано раньше в Германии?
Алексей Петрович об одном лишь жалел — что нет у него возможности поехать в Гарц и дальше, на Максхютте, самому глянуть, как эти молодые немцы работают. Это ведь какой поворот в сознании.
Потом газеты принесли обязательство — совсем как у нас, в Союзе, — обязательство рабочего коллектива химического комбината «Лейна» выполнить план двухлетки за 21 месяц...
На гигантском этом комбинате в марте 1921 года коммунисты создали рабочие отряды, соорудили бог знает из чего собственный бронепоезд и целых десять дней героически сражались с полицией и рейхсвером[3] в защиту Саксонской рабочей республики. И гибли в боях десятками, и потом, в дни рейхсверовского террора, расстреливали их у стен заводских корпусов сотнями, — без следствия и суда, по закону военного времени... Гитлер после 1933 корчевал здесь коммунистов. Ничто не помогло, вот он, неистребимый дух пролетарской инициативы: план — досрочно!