Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 38)

...Эта страшная улыбка появилась у полковника Варганова в сорок третьем году.

Еще будучи капитаном и заместителем комбата по политчасти, он с передовой группой переправился на занятый немцами западный берег Днепра, и во время очередной немецкой контратаки фашистский танк у него на глазах вмял в землю пулеметный расчет: Мишу-Цыгана и веселого балагура, совсем молоденького паренька Алешку Тетерина. Черная морда танка повернулась и к нему, к Варганову, и замерла от удара бронебойки. Тогда-то и улыбнулся Варганов, и уже шесть лет, вопреки всем ухищрениям врачей, не сходит с его лица эта улыбка. Полковник Варганов над ней не властен: она может раздвинуть его губы в минуты радости и в часы раздумий, при сильном волнении — в любой, даже самый неподходящий момент.

Об этом знали все. Знал и Алексей Петрович. И сейчас он смотрел не на эту неестественную улыбку и не на Золотую Звезду на груди полковника, а в его глаза — холодные, отчужденные.

— Вам, товарищ Хлынов, партия доверила очень острый участок борьбы. Вы весь на виду и должны быть, как кристалл: чистым до прозрачности и несокрушимым.

— Как я работаю, вы знаете. Целый час мы говорим о моей работе. Претензий я не слышал. Но я еще и человек.

— Все равно, права на слабость вы не имеете. — Полковник Варганов за этот час так и не смог определить своего отношения к этой неприятной истории.

Личное дело майора Хлынова было безупречным, и в должности замкоменданта он нашел себя. Зная немецкий язык, он был значительно ближе к немецкому населению, чем комендант, полковник Егорычев, но сумел верно определить свое место и свою линию поведения: коменданта собой не подменял, без коменданта решений не принимал и, видимо, начисто был чужд карьеризма, хотя, если говорить честно, добрую половину воза тащил сам. Да, таких людей, — скромных, знающих и работящих, — полковник Варганов уважал. Но открывшаяся теперь связь с немецкой певицей начисто перечеркивала все то доброе, что было в этом человеке, и полковник Варганов никак не мог понять, почему этот безусловно умный и вообще очень нужный здесь работник позволил себе такое. Понять же это было необходимо, ибо, во-первых, от этого зависело решение судьбы майора Хлынова, а во-вторых, — чтобы сделать выводы для себя лично, на будущее. В тех, прежних, случаях проштрафившиеся офицеры не вызывали к себе симпатии, и в душе полковника Варганова не возникало сомнений ни в правильности своих выводов, ни в неизбежности принятых мер. Здесь было по-другому, и полковник Варганов, все так же отчужденно глядя на майора, — за отчужденностью этой пряталась неопределенность его отношения к делу, — повторил:

— Вот так: права на слабость вы не имеете.

Алексей Петрович в знак согласия чуть склонил голову:

— Я, товарищ полковник, не говорю о слабости. Право на слабость — прощение грехов. На мне греха нет.

— Так ли вы безгрешны, майор? — Полковник Варганов почувствовал удивление. Майор Хлынов и вел себя совсем не так, как иные: не выказывал никакого желания раскаяться и вообще не признавал, видимо, никакой вины за собой, хотя не мог не понимать, чем грозила ему вся эта история, и держался с подчеркнутым достоинством.

— Если вы, товарищ полковник, имеете в виду мои отношения с Карин Дитмар, то я не считаю их ни зазорными, ни преступными.

Алексей Петрович, помня совет полковника Егорычева не лезть на рожон, ответил спокойно. По крайней мере внешне, хотя внутри у него все кипело. Этот допрос оскорблял Алексея Петровича своей предвзятостью. Ему казалось, что они тут, в Управлении, всё уже решили, и весь этот разговор был одной лишь нервотрепкой, пустой и никому не нужной: Алексей Петрович чувствовал это по тону разговора, слишком сухому, официальному, для него непривычному.

— Да? И каким же словом вы сами, товарищ Хлынов, определяете ваши отношения с этой женщиной? — Губы полковника раздвинулись в улыбке.

— Мы любим друг друга. — Алексей Петрович под столом стиснул кулаки, чтобы не вспылить, потому что понял, какое именно слово имел в виду полковник Варганов. — Любим.

— Любите? Это так глубоко зашло? Но вы же прекрасно знаете, майор, в брак вы с ней не вступите, никогда. А без этого всякая связь с женщиной есть разврат. — Полковник и впрямь произнес это слово, и оно до глубины души оскорбило Алексея Петровича. — И не к лицу вам, серьезному человеку, прикрывать... это... возвышенными словами.

Алексей Петрович, еле сдерживаясь, поднялся:

— Товарищ полковник, я прошу разрешения уйти.

— Что, майор, — стыдно?

— Нет, мы с вами не поймем друг друга.

— Ну, знаете! — Майор Хлынов словно нарочно обострял весь этот разговор, и полковник Варганов вдруг ощутил неприязнь к этому, как ему теперь показалось, излишне самоуверенному человеку, который, видимо, возомнил о себе черт знает что, решил, что ему все дозволено! — Ну, знаете!.. А все же рискните? Может, я вас пойму? Может, хватит умишка?

— Вот видите, мне весь этот... — он хотел сказать «допрос», но сдержался. — Мне все это кажется унизительным, вы тоже оскорбились...

— Хорошо. Оставим этот тон. — Полковник Варганов еще раз попытался перевести разговор в нужное ему русло, привести к форме, единственно допустимой в беседе с человеком, судьбу которого предстояло решать. — Садитесь. Мы с вами воевали в одних рядах. На нас одна форма. Одни и те же погоны. Мы в одной партии. Как вы, советский офицер, могли пасть настолько низко, что ходите к вдове фашистского офицера? К вдове человека, с ног до головы залитого кровью советских людей? Вы можете поручиться, что ваша, Алексей Петрович, жена и двое ребятишек не были раздавлены гусеницами именно его танка? Не можете? Так как вы смеете касаться этой женщины?

— Все так, товарищ полковник, — Алексей Петрович не захотел перейти на этот полутоварищеский тон и назвать полковника по имени и отчеству, ибо не знал за собой никакой вины, не желал ни в чем каяться и, наоборот, не видел у полковника Варганова стремления вникнуть в существо: для этого нужно было прежде всего понять, кто такая Карин Дитмар, полковник же упирал на ее прошлое и все сводил к связи как таковой. — Все так... — он помедлил и все же решился. — И все не так. Здесь, в Восточной Германии, восемнадцать миллионов. Сколько из них было против Гитлера? Капля в море? Где же мы найдем здесь чистых — и чтобы в армии не служили, и на заводе оборонном не работали, и в партии фашистской не состояли, когда фашисты всех поголовно запрягали? А Карин Дитмар — безотносительно к тому, какие у меня с ней отношения — она наша. Да вы и сами это знаете, Карин Дитмар — человек известный. Вы в одном только правы: наша с ней женитьба — дело действительно невозможное. Но только пока. Придет и такое время, когда это будет возможно. Должны же вы это понимать? Иначе зачем все то, что мы здесь делаем? Зачем все эти лозунги — социализм, дружба?..

Полковник Варганов откинулся на спинку кресла. Рассуждения майора Хлынова были логичны, только так и мог рассуждать человек с его характером и в его положении, все это было ясно и объясняло многое: и почему он, майор Хлынов, держался именно так, то есть не каялся и желания такого не проявлял, и почему сам он, полковник Варганов, ощущал во время этой не очень-то приятной беседы чувство какого-то внутреннего уважения к майору, к Карин Дитмар. Все это, вместе взятое, требовало от полковника Варганова какого-то иного, нового взгляда на майора Хлынова, на Карин Дитмар и на их взаимоотношения, — нового подхода, найти которого он не мог.

И то, что так долго не давалось полковнику Варганову, вдруг нашлось теперь, словно давно лежало на поверхности, на виду, но почему-то не попадало в поле зрения. Все эти рассуждения майора Хлынова о будущем, о наших целях и лозунгах не значили ровным счетом ничего: полковник Варганов не мог судить и не мог действовать, руководствуясь мыслями о будущем. Он нес ответственность за настоящее, он мог поступать лишь так, как было нужно и правильно именно сегодня.

Сегодня же слова Алексея Петровича, такие правильные и такие вроде даже продуманные и прочувствованные, отдавали демагогией. Потому что, раз сам знаешь, что не можешь узаконить свои отношения с этой, может быть, действительно расчудесной и дважды замечательной женщиной, значит, вдвойне виноват: и за себя, и за нее! О том, что их обоих, майора Хлынова и Карин Дитмар, могла связать любовь, полковник Варганов не думал, ибо не верил, что чувство может оказаться сильнее разума: и сам, лично для себя, такой возможности не допускал, и за другими такого не признавал.

Теперь, когда все встало на свои места, когда решение было принято, беседа дальнейшего смысла не имела, и полковник Варганов поднялся. Майор Хлынов немедленно встал.

— Я думаю, на этом мы закончим. Мне ваша точка зрения ясна, хотя согласиться с ней не могу. Дальнейший порядок примем такой: у меня в приемной напишите объяснение, — форма произвольная, сдадите его мне, и сегодня же вечером выедем с вами в Шварценфельз. Я позвоню, чтобы там подготовили партсобрание, думаю, вам придется выслушать немало неприятных слов от своих сослуживцев...

Из Управления военных комендатур Алексей Петрович вышел взъерошенный, еще не остывший: объяснение написал быстро и предельно кратко — размазывать было нечего.