Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 37)

— Постой, Карин. Где письмо, которое тебе прислали?

— Наверное, дома... Я могла его изорвать...

— Ты расписывалась где-нибудь за эти проклятые деньги?

— Конечно, там был бланк почтового перевода... — Карин была удивлена: почему-то Алексей Петрович не придал никакого значения тому, что деньги были от погибшего мужа, его интересовали пустые формальности...

Алексей Петрович глубоко вздохнул, упрекать Карин было бессмысленно: откуда ей было знать подлую изнанку КГУ? Он сам виноват — в чем-то не остерег, не уберег Карин... Ясно, как божий день, не Карин им нужна, а он, майор Хлынов! Как можно мягче сказал:

— Карин, слушай меня внимательно! «Группа борьбы» — не благотворительная организация. Эти люди — на жалованье у американских властей. Никому и никогда они не дают денег просто так. Пойми — тебя хотели купить. Не трать ни единого пфеннига — все немедленно верни, все! И сама в Западный Берлин ездить не вздумай — никогда, ни при каких обстоятельствах! Поняла? Деньги отошли почтой, а бланк храни, он может нас выручить. Тебе нужны были деньги? Ну конечно, конечно нужны! Эта наша с тобой глупая щепетильность: я постеснялся предложить, ты постеснялась спросить... Ты же знаешь — у меня есть марки, тратить мне их некуда. Я тебе пришлю переводом две тысячи. Хватит? Надеюсь, ты понимаешь — у тебя нет права отказываться...

Карин вдруг сообразила, что значит «пришлю переводом».

— Ты уезжаешь?

— Да, завтра утром, в Берлин. Наверное, через неделю вернусь. — У него все же не хватило мужества сказать всю правду. — Или через месяц. Так надо...

Карин порывисто прильнула к нему, и он ощутил на лице трепетное дыхание. Тысячи мыслей проносились в его голове: и о том, что все это в последний раз; и что худо ей будет без него; что нельзя, чтобы в Управлении военных комендатур узнали о поездке Карин в Западный Берлин; и что если его об этом спросят, то все же придется говорить правду и что тогда может низвергнуться такая лавина, что и костей не соберешь.

Но в честности Карин он не усомнился ни на секунду, и потому все мысли в конце концов отодвинулись, ничего не осталось, кроме ласковых рук Карин, и Алексей Петрович до глубины души ощутил, что без этой женщины жизни у него не будет.

Беда идет — семь бед ведет!

Зная долготерпение матери, Карин понимала, что сказанное ею вчера было выношено и выстрадано в эти месяцы, и все же мать не должна была этого говорить! И как раз теперь не должна была, когда так тяжко стало все в жизни...

Она приехала вчера, сухонькая, седая, ожесточившаяся, покружила бесцельно по комнате, потом уселась в кресле и решительно спросила:

— Что же будет дальше, Карин?

Карин не поняла, переспросила:

— Что значит «дальше»?

— Ты здесь у всех на виду, разве ты не понимаешь? О тебе и о русском майоре из комендатуры уже судачат на углах, — я не могу этого выносить! Какой позор!

Карин вспыхнула:

— Мама, вы ничего не понимаете!

— Да, конечно, где уж мне. Я уже стара, чтобы понимать. Но ты думаешь о судьбе Арно? Ему скоро идти в школу, мальчишки — народ злой, твой сын еще наплачется из-за этого русского! Не сейчас, нет, — когда русские уйдут, ведь они все равно когда-нибудь вернутся в Россию!

Что могла ответить Карин? Что она почла бы за счастье уехать с Алексеем Петровичем в Россию и забрать с собой Арно? Что Алексей Петрович ей дороже всего на свете? Что мать живет и судит по старым канонам? Карин была сейчас в таком состоянии — в пору лечь на тахту, уткнуться лицом в подушку и реветь до утра... Так подвести Алексея Петровича! Будь они прокляты, эти деньги! Если б не мама, никогда бы Карин не поехала за ними в Западный Берлин, в это подозрительное место... Карин судила несправедливо, но теперь она была совершенно уверена — в Западный Берлин ее толкнула мать, и вот что из этого получилось...

— Что ты молчишь? Я хочу знать, что будет дальше?

Карин опомнилась — мать все так же осуждающе смотрела на нее из глубокого кресла.

— Знать? Ты хочешь знать? — Карин горько рассмеялась. — Я бы сама не прочь заглянуть на месяц, даже на неделю вперед, чтобы узнать, что там будет — со мной, с тобой, с Арно, с Алексеем Петровичем!

Мать уехала через час, непреклонная, уверенная в своей правоте. Предупредила, что Арно возьмет с собой, до завтрашнего утра, — и уехала. И сегодня утром Арно, сам того не подозревая, нанес Карин предательский удар.

Они ехали в свежевыкрашенном ярко-желтой охрой, веселом, сияющем новыми стеклами трамвае, и Арно, — маленький человечек, — задумчиво взял пальцы Карин, невесело произнес:

— Теперь я знаю, почему онкель Алексис не бывает у нас: ему стыдно.

— Стыдно? — Карин удивленно приподняла за подбородок лицо сына. — Чего стыдно?

— Ему дали тот большой красивый орден со звездой за то, что он убил моего папу...

Карин мгновенно поняла и все же переспросила:

— Это тебе ома[18] так сказала?

— Да.

Карин зажмурилась, из уголка глаза скатилась слезинка, поползла по щеке, но она овладела собой.

— Мой мальчик, наша бабушка нарочно это придумала. Она не любит онкеля Алексиса и хочет тебя поссорить с ним. Если бы онкель Алексис убил твоего отца, я не стала бы с ним дружить...

О, господи, ну где же найти такие слова, чтобы растолковать этому шестилетнему человечку, что его отец не смел идти в Россию, а раз уж пошел, то за своей смертью, и если даже Алексей Петрович убил его, то был тысячу раз прав? Карин молча обняла мальчика, прижала к себе — таких слов у нее не было...

Полковник Варганов, на стол которому легла в свое время анонимка о майоре Хлынове, не был ни педантичным сухарем, ни записным служакой, вся жизнь которого замыкается в пунктах уставов. Он был умным, проницательным человеком и, пройдя за три десятка лет через многие ступеньки армейской службы, знал, что, хотя ни одного ненужного слова в уставах нет, все же жизнь шире и потому к уставу надо прилагать еще и собственную голову. Огромной гибкости ума и разносторонних знаний требовала от офицеров работа в военных комендатурах, потому что никакими уставами, нормами и актами нельзя было заранее предусмотреть всего того многообразия жизненных ситуаций, которые возникали ежедневно, ежечасно и решать которые следовали каждый раз быстро, немедленно, на месте и только правильно.

Полковник Варганов уважал людей, способных работать именно так, уважал в них инициативу, решительность, умение не бояться ответственности, — черта характера здесь особенно нужная, потому что работать приходилось на чужой земле, с чужим народом, где любая, даже самая малая оплошность грозила неисчислимым ущербом. Такая работа требовала полного доверия к офицерам, и полковник Варганов считал, что доверие это должно сочетаться с неукоснительным соблюдением офицерами тех основных принципов, на которых строилась вся деятельность комендатур.

Полковник Варганов знал, что не следует отождествлять немецкий народ с фашизмом; что, несмотря на все ужасы войны, через которую сам он прошел, политика наша ничего общего с местью немцам Германии не имела и иметь не могла; что задача оккупационного режима двоякая: искоренение нацизма и укрепление демократических, прогрессивных сил в Восточной зоне. Понимал полковник Варганов и то, что задача эта будет тем успешнее решена, чем теснее будет сотрудничество советских людей с передовыми силами немецкого народа. Но вместе с тем он совершенно искренне считал, что это сотрудничество не может и не должно переходить известных границ: немец есть немец, и хотя сегодня этот немец с нами, но бог же его знает, что он делал вчера и что станет делать завтра, случись что! Он доверял только тем немцам, которые еще в догитлеровские времена были коммунистами, либо проявили себя в комитете «Свободная Германия», но ведь таких было относительно немного...

И была еще одна сторона жизни, где полковник Варганов был непреклонен.

Среди тех немногих дел о служебных или иных упущениях, с которыми полковнику Варганову приходилось время от времени разбираться, — выпил ли лишнее, на немецкие ли тряпки польстился, — попадались и случаи связей наших офицеров с немецкими женщинами, хоть и нечасто, но, к сожалению, такие вещи тоже бывали. Для полковника Варганова это было непостижимо: он воистину не понимал, чем может привлечь к себе женщина, не знающая нас, нашей жизни, нашего языка, далекая от всего того, что близко и дорого нам, видел в таких связях одну только похоть и потому был беспощаден.

Он испытывал чувство презрения к тем офицерам, которые, забыв о своем долге, об оставленных где-нибудь в Костроме или на Урале семьях, забыв обо всем на свете, теряли голову из-за какой-нибудь смазливой мордочки. Тем более он презирал замешанных в таких связях немецких женщин, ибо не видел за ними морального права на какое-либо чувство к советским офицерам: они были вдовами, невестами, сестрами немецких солдат, они любили всех этих гансов и куртов, они, эти женщины, рожали им детей, вчера еще ждали посылок с Восточного фронта, держали восточных рабочих, плакали над похоронками, а теперь, после войны, ждали возвращения своих гансов и куртов из советского плена. Нет, такие женщины шли на связь с советскими офицерами только из корысти. Полковник Варганов, разумеется, понимал, что крах фашизма многих и многих из них привел к мучительной переоценке прошлого — пришлось отказаться от того, что прежде было дорого, пришлось признать свою неправоту, пришлось платить жизнями близких за гитлеровский разбой. Но он считал, что процесс этот еще только начался, что он будет длительным, что окончательно он завершится лишь тогда, когда здесь, в Восточной зоне, вырастет новое поколение, когда в большую жизнь придут те, кому сегодня десять-пятнадцать лет; эти будут настоящими друзьями, на которых можно будет положиться. Пока же, спустя три-четыре года после войны, этот процесс духовного оздоровления немецкого народа, хотя и шел успешно, был еще очень далек от своего завершения, и те немецкие женщины, которые оказывались замешаны в связях с нашими офицерами, по мнению полковника Варганова, ничего, кроме презрения, заслуживать не могли. Хуже того, — не раз оказывалось, что из-за спины какой-нибудь белокурой Марты или черноволосой Греты выглядывала западная разведка. Уму непостижимо, как быстро там, на Западе, узнавали о таких связях, словно они специально их выискивали. Тут уж приходилось действовать быстро и решительно. Да полковник Варганов и не имел права на медлительность: в условиях исключительной легкости передвижения в Зоне, условиях открытой фактически границы с Западным Берлином мешкать было нельзя!