Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 28)

Алексей Петрович чувствовал себя именинником, но ему казалось неуместным показывать, как он рад за них, за этих людей, с которыми делил последние годы радости и печали, и он был, как и они, сосредоточен и серьезен.

Слово получил молодой Хорст Штарке, член правления СНМ. Он говорил толково и рассудительно — о детях, о молодежи, о тех, кто возьмет судьбу народного строя в свои руки через пятнадцать-двадцать лет. Он предложил создать на берегу Фалькензее — Соколиного озера — пионерскую республику. И вот уже явно заинтересованный Кауль читает переданный ему листок с наметками и подчеркнуто уважительно именует Хорста Штарке коллегой, а тому Хорсту от роду всего девятнадцать, и у Кауля младший сын на два года его старше. Потом пошло обсуждение: где взять рабочих, деньги, материалы; могут ли помочь русские власти; согласятся ли рабочие столярных мастерских, кирпичного и цементного заводов поработать один-два часа в неделю сверхурочно...

Алексей Петрович, чувствуя, что прения идут к концу, глянул на часы — время обеденное. Действительно, бургомистр дал заключительное слово Каулю, и тот в двух словах подвел итоги: план всеми фракциями одобрен, фракция СЕПГ благодарит коллег за деловое участие в обсуждении. Затем он сделал паузу, обвел зал внимательным взглядом и заговорил чуть замедленно, словно давая людям возможность вдуматься в его слова:

— Дамы, господа! Товарищи! Я уполномочен фракцией СЕПГ обратить ваше внимание на тот печальный факт, что на западе нашего отечества, в так называемой федеративной республике, события принимают явно неблагоприятный характер — неблагоприятный для дела демократии и мира. Там у власти вновь встали те люди, которые дважды в этом столетии ввергали наш народ в национальные катастрофы. Те самые люди, которые растлили и обманули немецких мужчин и юношей и их руками творили злодеяния. Демократические силы Германии не могут оставаться равнодушными — история нам этого не простит! Демократические силы нашего народа в сложившейся обстановке имеют право, обязаны найти свое государственное воплощение. Это даст нам возможность строить новую жизнь, используя не разрозненные силы каждого округа и города, а опираясь на единую волю восемнадцати миллионов, населяющих нынешнюю Восточную зону. Поэтому мы предлагаем обратиться с письмом к Советской военной администрации, к руководству Демократического блока и в этом письме изложить наши доводы в защиту создания здесь, в Восточной зоне, самостоятельного государства...

Алексей Петрович торопливо записывал, не замечая даже, что пишет по-немецки: ручка так и летела по блокноту. Вот оно, дыхание истории! Слова Кауля ловили в напряженной тишине, только Георг Ханке — он сидел в первом ряду, справа от Алексея Петровича, — чуть слышно шептал: «Это раскол... Это раскол...»

Из магистрата Алексей Петрович вернулся часа в три.

Он был радостно возбужден, ему не терпелось доложить полковнику Егорычеву о совещании — точнее, о заявлении Кауля, ибо прекрасно понимал политическое значение этого требования: провозгласить в Восточной зоне суверенное государство немецких рабочих и крестьян. Но полковника все еще не было, и Алексей Петрович с досадой подумал, что если комендант до шести не вернется, то, чего доброго, можно опоздать на концерт Карин — она сегодня выступала в зале Общества советско-германской дружбы. Впрочем, на второе отделение он все равно успеет...

Дверь отворилась — лейтенант Почепко ловко бросил правую руку к козырьку, четко и как-то очень весело доложил:

— Товарищ майор, к вам двое посетителей!

Он шагнул в сторону, и за его спиной оказались Арно и Райнер, сын фрау фон Амеронген.

В сердце Алексея Петровича толкнулось было дурное предчувствие — что-то случилось с Карин! — но глазенки у Арно были ясными, и улыбка на довольном лице, и он ощутил радостное облегчение, будто и впрямь его миновала бог знает какая беда. Но заминки этой хватило — Арно успел подойти, обнять за шею:

— Гутен таг, онкель Алексис!

Спасая положение, Алексей Петрович с неким подобием улыбки притянул к себе и Райнера, обнял обоих.

— Ну, ребятня, выкладывайте, что вам от меня надобно?

Оказалось, надо было Райнеру: его прислала мать, чтобы он, Райнер, попросил господина майора помочь им отыскать могилу погибшего в России отца Райнера, майора Гуго фон Амеронгена. И заодно проверить, — на всякий случай, — нет ли его среди оставшихся в России военнопленных. Арно же пришел с Райнером сам, вроде бы из мальчишеской солидарности, а на самом деле убедиться, что Райнер не болтает и что Алексей Петрович — онкель Алексис — действительно работает в русском доме. Арно ведь никогда не видел Алексея Петровича в военной форме, в кителе с ясными пуговицами и сверкающими золотом погонами (ради утреннего совещания Алексей Петрович надел парадный мундир...).

Алексей Петрович обернулся к Почепко:

— Уловил, о чем речь? Ну и плохо, что не уловил. Я тебе сто раз говорил: учи язык, другой такой возможности не будет! Иди пока в приемную, я им одну бумагу сочиню, потом тебя вызову.

Положение было вроде спасено, и вроде бы Юра Почепко не приметил, как был ошарашен Алексей Петрович. Он написал запрос, протянул вошедшему на звонок лейтенанту Почепко:

— Перепиши, будь добр, своей рукой. А то у меня, как у медика, почерк неважнецкий. И отдай вот ему — он положил руку на плечо Райнера. Потом объяснил пареньку:

— Пойдешь с этим лейтенантом, он все сделает.[13]

И, уже совсем овладев собой, дал каждому по марке — купить виноград. Или конфет. На выбор.

Полковник Егорычев приехал из Галле затемно, часов в одиннадцать, когда Алексей Петрович уже вернулся с концерта, и сразу вызвал майора Хлынова к себе.

Несмотря на позднее время и трудную дорогу — тучный полковник с его больным сердцем плохо переносил многочисленные подъемы и повороты шоссе от Шварценфельза до Галле, — Егорычев был бодр и весел. В Галле его ознакомили с общей обстановкой в Восточной зоне, и выходило, что у них, в маленьком Шварценфельзе, дела шли не хуже, чем у добрых людей, а кое в чем и получше. Из беседы с ним коменданта земли он понял даже, что если процесс возникновения германского государства рабочих и крестьян будет проходить нормально, то в недалеком будущем комендатуры в Восточной зоне себя полностью изживут и будут расформированы. Из этого полковник Егорычев сделал вывод лично для себя: тогда, видимо, можно будет демобилизоваться, вернуться в Союз, к семье, и снова заняться прерванной войной преподавательской работой — он читал философию в одном из сибирских институтов.

Усадив Алексея Петровича перед собой, полковник Егорычев подождал пока тот закурит, поинтересовался, как прошел концерт — он знал, что Карин Дитмар должна была выступать и что Алексей Петрович собирался присутствовать на концерте, — потом спросил:

— Как прошло обсуждение плана в магистрате?

— Были расхождения по частностям, но в целом приняли единогласно и даже без особых поправок. Но вот заключительное заявление Кауля...

Полковник Егорычев внимательно, словно в первый раз видел своего заместителя, изучал его лицо.

— И что он такого заявил?

Удивляясь в душе этому взгляду и не понимая, что случилось, Алексей Петрович пояснил:

— Речь идет, — ни мало, ни много, — о провозглашении в нашей зоне самостоятельного немецкого государства в ответ на создание федеративной республики на Западе.

— Вот как! И у нас в городе назрело! — Теперь полковник смотрел на Алексея Петровича весело. — В Земельной комендатуре я, брат, такой обзор почитал — вся Восточная зона пришла в движение. И что особенно важно: народ не говорит о присоединении к Западногерманской федеративной республике. Крестьяне не хотят отдавать землю, полученную по реформе сорок шестого года, рабочие не желают возвращения владельцам национализированных предприятий. Значит, речь будет идти именно о создании самостоятельного государства, со своей, отличной от Западной Германии, социально-экономической структурой и внешнеполитической ориентацией.

— Да, я тоже так считаю. Очевидно, Восточная зона в какой-то мере уже встала на путь социалистического развития, и население не захочет сходить с этого пути. Только вот как быть с лозунгом объединения Германии?

— Да, с объединением... Все, что мы тут пережили — и земельную реформу, и национализацию предприятий военных преступников, и ликвидацию монополий, — все это проведено на базе Потсдамских соглашений. У нас они свято выполнены. Западные союзники ничего этого не сделали. И мне, честно говоря, не верится, чтобы стали делать. Им нужен немец, которого можно было бы науськать на нас. А это как раз такой немец, которого надо раскулачивать и лишать заводов. Нет, брат, западные державы на это не пойдут. А население нашей зоны вряд ли согласится сейчас на объединение ценой отказа от своих социальных завоеваний. Такое мое мнение насчет этого лозунга — об объединении. Последнее слово, конечно, за самими немцами... Вот так, дорогой мой Алексей Петрович... И готовьте, пожалуйста, докладную в Земельную комендатуру об этом совещании в магистрате — обязательно отразите заключительное слово товарища Кауля, и поподробнее, это очень важно...

Уходя от коменданта, Алексей Петрович вновь поймал на себе его внимательный, словно оценивающий взгляд, и в душе Алексея Петровича во второй раз за этот день шевельнулось дурное предчувствие. Но упрекнуть себя ему было не в чем, и он подавил в себе это невесть откуда взявшееся ощущение надвигающейся беды.