Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 27)
Внутреннее развитие Западной и Восточной Германии в послевоенные годы все больше и больше шло разными путями: на Востоке закладывались первые камни будущего социалистического общества, на Западе бережно пестовали не оправившуюся после поражения в 1945 году крупную германскую буржуазию. Она была слаба в те годы, она еще не имела своего аппарата насилия, не имела своей армии, она была слабее демократических, антифашистских сил — Западные оккупационные власти уберегли ее от окончательного политического поражения... Но то, что стало очевидно для всех в семидесятые годы, лишь немногие немцы там, на Западе, понимали в 1949 году, когда Германия только шла к своему расколу...
Алексею Петровичу, знавшему, о чем думали тогда люди в Восточной зоне, — сам видел, слышал и обзоры читал, — порой казалось, что не хватит никаких сил пересилить весь тот словесный дурман, какой стал заволакивать густой пеленой Западные зоны. Ему казалось — господи, ну как не понять все эти словесные выкрутасы? Как можно не видеть эти грубые белые нитки, эти неряшливые потеки столярного клея на отполированных до блеска словах — о национальном достоинстве, об утраченной и страждущей родине за Эльбой и Одером, о Судетских землях? Как люди там, на Западе, не понимают, что все это — словесная мишура, что за всем этим стоит лишь одно: стремление возродить в Западных зонах все то же государство германских монополий?
В апреле три западных военных губернатора вручили Боннскому Парламентскому совету текст «Оккупационного статута».
Десять западногерманских земель обрели право создать свою федеративную республику. Правда, оккупационные власти оставили за собой такие широкие полномочия — внешняя политика, валюта, управление Руром, восстановление немецкого единства (имелось в виду — в отдаленном будущем, когда сгинет, даст бог, коммунизм...) — изъятие этих прав из ведения Федерального правительства начисто лишало еще не родившееся Западногерманское государство даже видимости суверенитета. Но немецкой буржуазии тогда суверенитет и не был нужен — по крайней мере, той, которая шла за доктором Конрадом Аденауэром...
8 мая 1949 года Парламентский совет принял так называемый «Основной закон» — в его 146 статьях юридически закреплялось спасение в Западной Германии монополистического капитала и раскол страны. Против голосовали только коммунисты, но они были в меньшинстве, и Боннское государство стало фактом. Председатель компартии Макс Рейман, — высокий, с открытым, волевым лицом, — после процедуры голосования в мертвой тишине взошел на трибуну и гневно бросил в зал совета:
— Мы, коммунисты, отказываем этому закону в наших голосах из принципиальных соображений. Но придет время, и сами законодатели в своей антинародной политике нарушат этот закон... — Свист, топот, крики раздались в ответ, но Рейман остался невозмутимым. — Да, нарушат, и мы, коммунисты, будем защищать те немногие демократические права, которые записаны в Законе, от самих авторов этого Закона!
Он был провидцем, Макс Рейман...
В эти же майские дни 1949 года в Париже собралась конференция министров иностранных дел четырех держав. Советский представитель предложил своим коллегам вернуться к «духу Потсдама», разработать совместно проект мирного договора с Германией, вывести оккупационные войска и дать немецкому народу право самому определить свою судьбу. Американский военный губернатор, генерал Люциус Клей, много позже писал: «Слава богу, что до этого тогда не дошло».
Конференция в Париже еще не закончилась, еще шли дискуссии, еще распинались западные дипломаты, уверяя всех и вся в своей преданности идеалам свободы и демократии, а в Западной Германии уже развернулась предвыборная кампания — на обывателя обрушились хлесткие волны национализма, антикоммунистической истерии. И обыватель, сбитый с толку, обманутый и запуганный несуществующей угрозой «вторжения с Востока», 14 августа проголосовал за сепаратное Западногерманское государство.
7 сентября Боннский парламент — бундестаг — провозгласил создание Федеральной Республики.
Население Восточной Германии с тревогой следило за всеми этими событиями. Люди понимали, что раскол страны — с лета 1948 года экономический, а теперь и государственно-правовой, — принимает конкретные осязаемые формы.
Еще в конце мая 1949 года в Берлине собрался Третий Народный конгресс — две тысячи делегатов с Запада и Востока. Дебаты, бурные, страстные, пронизанные болью и тревогой за отечество, завершились принятием манифеста: «Бороться за единство Германии, против империалистических раскольников, за мирный договор, за вывод всех оккупационных войск!» Голосовали единодушно: против один.
Западногерманский публицист и историк Себастиан Хаффнер позже напишет:
«...В Советской зоне предпринимались отчаянные попытки предотвратить создание сепаратных государств и спасти единое национальное германское государство. Тогда над этими попытками смеялись, а позже изгнали и самое воспоминание о них...»
Делегаты конгресса были вынуждены считаться с политической реальностью. Конгресс ясно видел, куда может привести Германию политика западных держав. И, призывая соотечественников к единству, делегаты не могли не думать о том, что случится, если...
Читая в газетах подробные отчеты о работе конгресса, Алексей Петрович нашел наконец ту фразу, которая выразила это беспокойство, это предчувствие возможного раскола, это стремление не остаться безоружными: «Не дать застигнуть себя врасплох тем силам на западе, которые стремятся создать сепаратное государство германской буржуазии».
Не дать застигнуть себя врасплох...
Тут надо было читать внимательно — с карандашом в руке. Речь шла о делах серьезных и совершенно конкретных: объединить усилия всей Восточной зоны — всех земель, всех слоев населения; укрепить сложившийся антифашистский демократический строй; положить в основу всего не призывы вообще, а план — конкретный, разработанный до мельчайших деталей, по каждому округу, по каждому городу и сельской общине, — по всем шести землям...
Шварценфельз отнюдь не был исключением: здесь весь этот год тоже бурлили, сталкивались страсти, здесь тоже думали над планом, и Алексей Петрович, получив свой экземпляр, два дня дотошно его штудировал: объекты жилые и промышленные, объемы, финансирование и стройматериалы, — все было продумано, предусмотрено и увязано, и Алексей Петрович лишний раз подивился этой немецкой обстоятельности.
В среду Алексей Петрович, так и не дождавшись возвращения из Галле полковника Егорычева, поехал в магистрат, где предстояло обсудить этот план.
Дискуссию открыл бургомистр Иоахим Пауль — высокий, светловолосый, в неизменных роговых очках.
Пауль был одним из тех немногих коммунистов, кому почти все двенадцать лет гитлеровской тирании удалось провести на воле. Случилось так, что при разгроме их группы в тридцать восьмом году никто его не назвал, а гестаповский агент, проникший в группу, не успел разузнать ни его фамилии, ни адреса: Пауль прибыл в Шварценфельз из Лейпцига месяца за два до провала. Оставшись один, Пауль не нашел связей, и к нему никто не пришел. Делал сам, что мог. Он тогда работал на шахте «Кларисса» — собрал пятерку сто́ящих парней, потом еще две. Слушали Лондон, писали листовки. Разносили их в конвертах по квартирам, бросали в почтовые ящики. Словом, обыденно. В сорок четвертом по поручению ЦК в Шварценфельз приехал, наконец, товарищ Вернеман. Конец войны был не за горами, и надо было готовиться к активным действиям. Но только стали налаживать работу — опять провал. На этот раз Пауль угодил в Заксенхаузен. От смерти спасли русские — вызволили. Когда летом сорок пятого вернулся домой, не застал в живых ни жены, ни сына: погибли при бомбежке. Только дочь и откопали, до сих пор у нее щека дергается, и голова вся седая — в двадцать два года...
Едва Пауль успел открыть прения, как слова попросил Георг Ханке, Алексей Петрович знал его дотошную точность и его умение настоять на своей точке зрения.
Ханке, оратор опытный, начал с благодарностей тем, кто разрабатывал проект, воздал должное инициаторам проекта — коллегам из СЕПГ, и перешел к наболевшим вопросам:
— По мнению фракции ХДС, несправедливо было бы обращать в музей место общения верующих с господом богом. Предлагаем после восстановления храма в княжеском парке оставить его местом моления. Фракция ХДС уполномочила меня одобрить предусмотренное планом увеличение количества магазинов, ресторанов, кафе, но мы хотели бы услышать более детальное разъяснение по характеру этих столь необходимых для населения заведений: будут ли они все государственными или кооперативными, и какая доля останется в руках самостоятельных владельцев?
Алексей Петрович внутренне усмехнулся — что значит адвокат! Ответил на запрос инженер Кауль от фракции СЕПГ:
— Уважаемые дамы и господа! Товарищи! Храм в княжеском парке — наша национальная гордость. Он принадлежит всем — и верующим, и неверующим. В храме сохранились величайшие творения искусства — достаточно сказать о статуе Христа, созданной знаменитым Людвигом Юппе в двадцатых годах шестнадцатого века, о витражах. Мы полагали, что подобные шедевры должны быть доступны всем, кто любит Германию, немецкий народ, его историю и творения его рук. Эти шедевры не могут быть монополией верующих. Что касается молитв, то в распоряжении евангелической и католической общин остаются церковь на Луитпольдерштрассе и две церкви в Новом городе. Нам кажется, этого вполне достаточно. Теперь о частных предпринимателях. Очевидно, уважаемый коллега Ханке согласится со мной, что просто невозможно заранее предусмотреть, кто и когда из владельцев захочет расширить свое предприятие, основать новое или ликвидировать старое. Мы предлагаем поэтому соединить в проекте предприятия кооперативного и частного секторов и определить их общий рост на 5-7 процентов...