Виль Рудин – Пять допросов перед отпуском (страница 26)
— Она дала на это согласие?
По глазам вижу, как его озаряет какая-то мысль. Он чуть тянет с ответом — видимо, обдумывает возможные ходы. Ну же, не затягивай, иначе пауза будет неестественной! Словно поняв меня, он спохватывается:
— Точно не знаю... Во всяком случае, она получила письмо от мистера Ньюмена и ездила к нему в Западный Берлин. Поскольку я при их встрече не присутствовал, не могу сказать, до чего они договорились...
Только бы он не догадался, до чего я огорошен! Карин Дитмар была в Западном Берлине! А может, Лансдорф лжет? Ну, ну, не горячиться. Ход его мыслей я проанализирую позже, а сейчас спокойненько. И никакого интереса в голосе — как можно безразличнее:
— Карин Дитмар знала, что перед ней именно майор Ньюмен? И знала, кто он такой?
— Это мне тоже неизвестно.
Ага, голубчик, оставляешь себе лазейку! Ну-ка, еще вопросик:
— Под каким предлогом ее вытянули в Западный Берлин?
— Кажется, какие-то деньги. Точно я об этой части комбинации не осведомлен. Еще раз говорю — мистер Ньюмен проводил ее без моего участия. У него есть свои люди в Шварценфельзе — так через них. Но я их не знаю.
— Сколько раз Карин Дитмар была в Западном Берлине?
— Мне известно только об одном посещении.
— Майор Хлынов знал о ее поездке?
— Затрудняюсь ответить...
— Ну, и последнее на сегодня: вы так и не написали, кто дал вам письмо к майору Хлынову? Кто писал это письмо? Знакомы ли вы с Карин Дитмар?
— Ах, обер-лейтенант, у вас настойчивость не по возрасту... Запишите: письмо к господину Хлынову я действительно получил не от самой Карин Дитмар, мне его передал мистер Ньюмен. Возможно, это письмо госпожа Дитмар писала при своей поездке в Берлин и оно осталось у Ньюмена, чтобы в нужную минуту его можно было пустить в ход. Заметьте — я высказываю всего лишь предположение. Я подчеркиваю, что при их встрече не присутствовал. Второе: госпожу Дитмар видел в Шварценфельзе несколько раз, но мы с ней не были знакомы.
— Ну, а самой-то госпоже Дитмар, ей-то зачем послали письмо от имени майора Хлынова?
— Господин обер-лейтенант, позволю себе заметить — это уже третий последний вопрос... Об этой части плана мистера Ньюмена не осведомлен — извините.
Карин Дитмар была в Западном Берлине! Заявление Лансдорфа — а не верить ему не было никаких оснований, — было ошеломляющим и, главное, требовало немедленной реакции: если Федор Михайлович прав, в чем, честно говоря, я все время сомневался, если Карин Дитмар никогда не любила Алексея Петровича и действовала по наущению того же мистера Ньюмена, то место ее рядом с Лансдорфом! Но почему мысль об этом так неприятна мне? Почему не хочу, чтобы Федор Михайлович оказался прав?
А что, собственно, я знаю об этой женщине? О немецкой певице, исполнительнице русских и советских песен Карин Дитмар?
До того, как я ее увидел, мне говорил о ней майор Хлынов, и я подумал тогда, что не мог такой незаурядный человек влюбиться в женщину недостойную. Алексей Петрович так говорил о Карин Дитмар, такое у него было при этом лицо, что я, еще не видя ее, преисполнился к ней уважением. Личная встреча не разрушила образа, созданного моим воображением. Я увидел женщину тонкую, чуткую, беззаветно любящую. Ни в светящихся умом глазах ее, ни в интонациях голоса, ни в жестах я не уловил фальши, не увидел ничего наигранного. Не потому ли я сразу же внутренне стал на ее сторону, ее и майора Хлынова? Неужели все это было игрой — изумительной, талантливой игрой в чистое, самоотверженное чувство? Игрой, на которую клюнул не только Алексей Петрович — «одинокий мужик», но и я сам?
Итак, попробуем проанализировать всё, что есть — одни факты, голые факты, без эмоций.
Но полчаса мучительных раздумий не привели ни к чему: вдова немецкого офицера? Ну и что? Мало ли их было, немецких офицеров, и рангом повыше, и рангом пониже, которые в сорок первом рвались в глубь России, а в сорок четвертом, рискуя головой, по заданию комитета «Свободная Германия» бесстрашно проникали за линию фронта и агитировали солдат вермахта сдаваться русским? Нет, нет, жена или вдова немецкого офицера — это ничего не доказывало и не объясняло. И непонятно: если Карин Дитмар наживка, если дала согласие, то зачем прислали письмо от имени Хлынова ей самой? Нет, Карин Дитмар не могла играть такой роли, по крайней мере, преднамеренно не могла. Иначе она не примчалась бы с письмом в комендатуру. Она бы, скорее всего, выехала в Берлин в ту же минуту, как машина майора Хлынова тронулась от комендатуры. Уж об этом мистер Ньюмен позаботился бы...
Ну, а замысел Лансдорфа-Лоренца, видимо, таков: Карин Дитмар действительно могла быть в Западном Берлине, у мистера Ньюмена, и он решил сказать об этом в надежде, что часть вины падет на нее: до истины мы можем не докопаться, да и неизвестно, захотим ли докапываться, а разделенная ноша всегда легче.
Роман Иванович дочитал показания Лансдорфа и молча передал их Федору Михайловичу. Еще минут пятнадцать мы ждали, пока окончит чтение Федор Михайлович. Наконец он перевернул последнюю страницу перевода, откинулся на спинку стула и удовлетворенно хмыкнул:
— Я, Роман Иванович, этого ждал. Чуяло мое сердце, что эта певичка — птичка та еще!
Роман Иванович обернулся ко мне:
— Что скажешь?
— Видимо, Карин Дитмар и впрямь была в Западном Берлине и встречалась с майором Ньюменом, Лансдорф, рассказав об этом, создал лишнюю улику против себя, а лгать себе во вред неразумно. В остальном здесь еще много неясного.
Роман Иванович чуть приподнял левую бровь, и я понял, что он еще ни в чем не убежден.
— Что именно тебе неясно?
— А все то, чего не мог пояснить Лансдорф. Знала ли Дитмар, к кому едет? О чем с ней разговаривали и чем кончился разговор? Я понимаю, ее могли попытаться превратить в живца, тут Лансдорф, может быть, прав. Но неизвестно, согласилась ли она играть эту роль? Да и по совести — наживки-то из нее не получилось, она в Западный Берлин не поехала...
Федор Михайлович насмешливо качнул головой:
— Все это рассуждения гимназиста... Письмо-то ею написано?
— Нет, не ею, экспертиза ее авторства не установила...
Федор Михайлович, видимо, начал горячиться — голос зазвенел.
— Но экспертиза не доказала и того, что письмо поддельное!
— Всякое сомнение в пользу обвиняемого.
— Да бросьте вы эту юридическую казуистику! Я с самого начала, Роман Иванович, считал, что американцы подставили Хлынову эту бабенку, и никаких тут любовных переживаний. Все в данном случае просто, как гвозди: здесь вот шляпка, здесь — острие. Сюда колотят, это входит в стенку.
Не ввязываясь в спор, я тоже обернулся к Роману Ивановичу:
— Я в этом с начальником отделения не согласен. Карин Дитмар как раз не проста. Она актриса и как актриса умеет воздействовать на зал. А поет она наши, советские песни — с душой поет.
Федор Михайлович не выдержал:
— Что за сентиментальность! Неужто неясно, что все это чистая маскировка?
Пришлось отвечать:
— Федор Михайлович, если предположить, что Ньюмен в июле ее завербовал, то маскироваться она начала за два года до этого. — Это прозвучало резко, я сам это почувствовал, но теперь мне было не до субординации. От нашей перепалки Роману Ивановичу, наверное, стало невмоготу — он поднял руку.
— Погодите вы оба! — И ко мне: — Начальник отделения правильно требует: отрешись от оценки фактов по принципу личной симпатии и антипатии. Как думаешь действовать дальше?
— Надо ехать в Шварценфельз, разговаривать с Карин Дитмар.
— Разговаривать надо. Но не в Шварценфельзе, а здесь. Позвони в комендатуру, пусть с ней потолкуют. Пусть разъяснят, что ее приезд в Берлин совершенно необходим.
— Роман Иванович, это не будет звучать как арест?
— Вот ты и сделай так, чтобы Карин Дитмар не восприняла это как арест. Пусть ей по-человечески объяснят, что Лансдорф здесь, у нас, и майор Хлынов оставлен до конца разбирательства в Берлине, при Управлении военных комендатур.
— Тогда все же прошу разрешить мне выезд в Шварценфельз: разобраться с теткой Лансдорфа и привезти Карин Дитмар.
Роман Иванович глянул на замкнувшегося Федора Михайловича.
— Вы что об этом думаете?
— Не знаю, Роман Иванович... Не по мне все это. И чего мы с ней цацкаемся, с этой Дитмар? То ли она того стоит?
Роман Иванович от души рассмеялся:
— Ну, Федор Михайлович, тут вы того, запоролись малость. Конечно стоит! Предположение ваше — поскольку оно пока не опровергнуто и, даже наоборот, подтверждается вроде показаниями Лансдорфа, — заслуживает внимания, и потому вы правы, требуя, чтобы он, — кивок в мою сторону, — эту версию отработал. Но и он тоже прав: Карин Дитмар, по всему видно, человек интересный и уж во всяком случае не гвоздь. Сравнение ваше хоть и образное, но неудачное. Я так думаю: пусть следователь съездит, на месте еще покопается, да сюда ее привезет, и мы тут с ней потолкуем, да сведем ее с Лансдорфом, потом соберемся еще разок втроем, да помозгуем... Словом, возни здесь еще много, сами понимаете...
Немецкий народ переживал в 1949 году один из тех периодов, когда определяется дальнейшая жизнь на многие десятилетия вперед, — жизнь всего общества и каждого в отдельности.
Еще совсем недавно можно было съездить из Гамбурга на воскресенье в Саксонскую Швейцарию и из Берлина в Баварские Альпы. Еще, кажется, вчера было то время, когда рейнские и мозельские вина больше покупали в Тюрингии, чем на Рейне; еще вчера расходились саксонские платья и костюмы по всем немецким землям — сегодня Восточная и Западная Германия все больше и больше говорили на разных языках.