Виктория Вишневская – (Не) родная мама. Она - мой смысл жизни (страница 49)

Буквально через десять минут дверь в палату снова открывается. Я думаю, что вернулась мама, но нет…

Арина.

Кажется, нас ждёт серьёзный разговор.

Уставшая, с синяками под глазами, с каким-то пакетом в руках, она стоит у дверей. Плечи опущены, волосы кое-как собраны, взгляд тяжёлый – будто ночь она не спала вовсе.

Это как она так быстро прилетела сюда?..

– Ты… быстро, – выдавливаю я, голос всё ещё сиплый.

– Я здесь с утра, – вдруг говорит она и приподнимает уголки губ – не улыбка, а тень улыбки. – Просто… не решилась зайти сразу. И ещё вот… – она кивает на пакет. – Девочки с утра приготовили. В надежде, что ты сегодня проснёшься. Боятся, что ты голодный..

Она подходит к моей кровати, достаёт контейнер – и я чувствую знакомый запах выпечки.

На секунду мелькает ощущение, будто она ещё не знает всей правды. Но мать сказала обратное.

Арина неожиданно садится рядом на стул. Слишком близко. И одновременно – бесконечно далеко.

– Как ты?

– Жить буду, – пытаюсь улыбнуться. – Как малявки?

– Хорошо, – кивает она и тут же отводит взгляд, рассматривая собственные пальцы. – Переживают. Ждут, когда проснёшься. Я приведу их вечером, если хочешь.

– Хочу.

Неловкость между нами висит, как плотная занавеса. Я ожидал злость, ненависть, крик – всё что угодно, только не эту выверенную, опасную спокойность. Она слишком ровная. Слишком собранная. И от этого страшнее.

– Есть какие-то новости? – спрашиваю я, чтобы не начать говорить о главном раньше времени. – Что с отелем? Как животное… быстро его забрали? Никто из гостей не пострадал?

– Только ты, – мотает головой. – Катя очень сильно помогла в том, что ты доехал до больницы.

– Напомни мне поднять ей зарплату, – криво улыбаюсь.

– Обязательно, – сухо кивает она. – Служба приехала вместе со скорой. Я плохо помню, что было… но когда тебя забирали, медведь уже лежал на земле. Кажется, его усыпили. Я не уверена. Может, и на волю выпустили – откуда и привезли.

Я сжимаю зубы так, что сводит челюсть. И злюсь – не на животное. На идиота, который его выпустил.

– А Аверинцев? Он появлялся? Надо позвонить ментам, написать заявление. У меня есть один знакомый генерал, и…

– Всё нормально, – перебивает она меня, спокойно, но так, что я сразу замолкаю. – Его уже задержали.

– Хм. Быстро, – подозрительно отзываюсь. Как бы не выпустили по-тихому.

– Отель мы не открыли. Он всё ещё в простое, гости разъехались по домам. В остальном… всё спокойно.

«Всё спокойно».

Это не относится к ней. Знаю, какой тайфун у неё внутри. Это не спокойствие – это заморозка. Отложенная буря.

– Арин… – говорю вполголоса. Всё. Пути назад нет. – Мои последние слова…

Я так думал, что последние. В тот момент мне казалось, что всё – смерть уже точит свою косу. Что Маша останется одна. И что лучше пусть она будет с родной матерью, чем с бабушкой. Я сказал это не от благородства – от страха. От того, что впервые по-настоящему понял, как легко можно не успеть.

– Я знаю, – вдруг перебивает она.

И впервые за весь разговор поднимает на меня свои карие глаза. В них нет слёз – но есть выжженная усталость и что-то острое, опасное, как лезвие.

– И я не хочу это обсуждать прямо сейчас. Я всё ещё ужасно горю мыслью наорать на тебя, дать пощёчину, отсудить Машу и уехать с девочками далеко и надолго, но… – она делает короткую паузу, будто удерживает себя за горло. – Этот разговор мы отложим до момента твоей выписки. Лежачих не бью.

Я стискиваю зубы – от злости на самого себя. Потому что понимаю: теперь могу потерять не только Машу, но и Настю. И Арину – окончательно.

Без этой правды мы бы, наверное, снова могли сблизиться. У нас ведь получалось. На коротких отрезках – получалось. А потом бы я снова завоевал её сердце… если бы не разрушил всё своими же руками.

Но опять ничего не выходит.

– Только скажи… – начинает она, голос предательски дрожит. – Той суррогатной матерью была ведь не моя сестра?

От одного воспоминания о Лене меня всего корёжит. Внутри поднимается глухая, вязкая ярость, будто кто-то снова лезет грязными руками туда, где болит сильнее всего. Стискиваю кулаки до белых костяшек, до хруста суставов – так, что боль в пальцах становится почти спасением, отвлекает от того, что давит в груди.

– Я несколько раз говорил тебе, что ненавижу её всей душой, – чеканю, стараясь не взорваться. Сколько раз я пытался объясниться? Сколько раз слышал упрямое «не верю»? Я не изменял Арине. Никогда. Эта дура залезла мне в постель, пока я спал – в этом я уверен. – Это была другая женщина. Абсолютно нам незнакомая.

Её плечи медленно опускаются, и она выдыхает – тихо, почти неслышно. Как будто услышать именно это для неё было важнее всего остального.

– Арин… – начинаю я, и собственное имя её в моём голосе звучит как просьба. – Прежде чем ты решишь что-то для себя, я могу всё объяснить. Да, я был эгоистом. Эгоистом, который потерял тебя, смысл жизни и чуть не утонул. Был не в себе. Но я ни на секунду не жалею о том, что Маша появилась на свет. Лишь раскаиваюсь в том, что не рассказал тебе о ней сразу.

Арина медленно встаёт со стула. Ни слова. Ни упрёка, ни крика – только эта страшная тишина, в которой слышно, как тикают часы на стене.

– Поправляйся, – это всё, что она отвечает на мои слова.

Она делает шаг к двери, не оборачиваясь.

– Я приведу девочек вечером. Ты пока поешь. Они очень старались.

И, больше ничего не сказав, выходит из палаты, оставляя меня наедине с изъедающими мыслями.

Глава 48. Арина

Арина

Не отрицал, не отнекивался – подтвердил…

Догадки оказались верными.

До последнего отрицала, что Август мог пойти на подобное. Нанять суррогатную мать втайне от меня и подсадить ей наш эмбрион. Наш. Я имела право об этом знать – но он… умолчал. Скрывал все эти годы.

А сейчас как мне реагировать? Как рассказать девочкам правду? Как они воспримут? Примет ли меня Маша? Если нет… я сама с ума сойду.

У меня к ней есть материнские чувства. Они появились ещё тогда, когда мы проводили время в отеле. Тяжело было не воспринимать её как свою дочь, когда она так похожа на Настю. Я боялась привязаться к ней и что потом не смогу уехать. Уже тогда ловила себя на том, что начинаю грустить заранее – от мысли, что мы расстанемся.

Я обязательно свыкнусь с этой мыслью, полюблю её ещё сильнее, но… как мне теперь ему в глаза смотреть?

Тяжело вздыхаю и прикрываю глаза – на секунду, чтобы не распасться прямо тут, посреди коридора.

– Арин? – доносится до меня женский голос.

Поднимаю взгляд со своей обуви на Катю.

– Ты чего тут стоишь? Что-то случилось с начальником?

– Нет-нет, – быстро отлипаю от двери, понимая, что стою здесь как идиотка и просто смотрю в пол. Но от правды до сих пор не отхожу. – Август очнулся. Надо сообщить девочкам. Вечером хочу отвести их к папе – они наверняка соскучились.

Пытаюсь спрятать растерянность, но выходит плохо. Вижу подозрительный прищур Кати – внимательный, цепкий.

Мне вообще немного стыдно перед ней. Пока она сидит с тремя детьми, я «окучиваю» больничную лавочку. Уже неделю с нами тусуется, хотя спокойно могла уехать домой. Да и мы тоже могли бы, наверное, вернуться в отель, но от больницы далековато. А отсюда – пять минут пешком.

– Их к папе? – переспрашивает она.

И как только она заметила эту мелочь? Я уже сказала чисто на рефлексе.

Но за всю неделю я ведь так и не сказала ей, что Август – ещё и отец Насти. А я теперь, выходит, ещё и мама Маши.

Голова кипит. Сил нет.

– Девочки заняты? – начинаю издалека.