Виктория Вишневская – (Не) родная мама. Она - мой смысл жизни (страница 46)

Бесит, ублюдок. Как можно быть таким бесчувственным после того, что натворил?

– Из-за тебя люди пострадали.

– Из-за меня? – он тычет в себя пальцем, смотрит сверху вниз со всем своим превосходством. – Это не я ходил по территории отеля и нападал на людей.

– Но ведь это устроил всё ты.

– Что ты хочешь от меня услышать? – лениво, почти снисходительно. – Твой муженёк сам виноват. Вёл себя слишком безрассудно, махал кулаками. Я к себе такого отношения не потерплю. И не думай, что всё это закончилось. Как только он очнётся – мало ли что может произойти. Отель сгорит… дочка потеряется. Дети – они такие: моргнул, и убежали. Потерялись.

Кулаки сжимаются сами собой, до злости, до боли в костяшках. В горле встаёт горячий ком.

Какой же ты мерзкий тип.

– И почему я раньше не замечала, что ты такой… – шепчу. – Ещё думала, что ты помогаешь мне…

– Ариш, я же получаю всё, что хочу, – усмехается он, будто рассказывает о любимом хобби. – Любыми путями. Помнишь Илью, который не хотел продавать мне завод? В аварию случайно попал. Зато потом так деньги нужны были после сломанного позвоночника, что завод оказался у меня. А Светлана Руслановна – бедная старушка, которая после смерти мужа переписала на меня весь свой бизнес? Благотворительность? Херня собачья, – скалится.

Я помню. Помню все эти моменты работы – да. Но… не думала, что они связаны. Не думала, что подстроены. Это выглядело как обычные жизненные обстоятельства: везение, совпадения, договорённости. Грязное, но всё-таки «так сложилось».

А сейчас от его слов будто чем-то липким по коже проводят.

– Просто вывез её внука в лес, – продолжает он ровно, будто перечисляет покупки. – А теперь вы. И твой муж, который до ужаса меня бесит. И поверь, на медвежонке я не остановлюсь. Заставлю Пятницкого пожалеть о том, что он сделал с моим лицом. И да… одним сексом тут уже не отделаешься, дорогуша.

Я тяжело вздыхаю. Медленно откидываюсь на спинку кресла, будто у меня закончились силы держать спину прямо. И – впервые за этот день – выдыхаю с облегчением. Настоящим.

– Господин следователь… вы же это слышали?

Мой вопрос вызывает у Аверинцева мгновенное удивление – он даже замирает на долю секунды. А у меня внутри разливается спасительное, горячее облегчение.

Евгений Викторович выходит из-за угла с диктофоном в руке.

– Да. Спасибо, Арина Михайловна, за сотрудничество. Всё зафиксировано, и у меня достаточно доказательств, чтобы арестовать подозреваемого.

Я никогда не думала, что окажусь в подобной ситуации. Прямо как в фильме – только здесь не выключишь экран, не сделаешь паузу и не убежишь на кухню, чтобы отдышаться.

Двери в коридор распахиваются, впуская в тихое больничное пространство нескольких полицейских. Холодный металл наручников звякает слишком громко. С заученной фразой ему заламывают руки за спиной.

Артур теряется. На секунду – всего на секунду – с него слетает самообладание. Потом он снова натягивает усмешку, кривую, злую.

– Вот, значит, как… на разговор меня выводила, – шипит он сквозь зубы. – Крысы. Не иначе.

Его ведут к выходу, но он не собирается уходить молча. Он выворачивает голову, впивается взглядом в меня, как крючком.

– Сама напросилась, дорогуша. Я выйду завтра же – и тогда мы поговорим уже наедине.

Слова повисают в воздухе, как угроза.

Его только сильнее утаскивают на улицу.

И снова в коридоре разливается спасительная тишина – вязкая, больничная, с запахами медикаментов. Наконец-то можно расслабиться. Я так и делаю: обмякаю на стуле, будто из меня вынули кости.

Плечи падают, пальцы разжимаются сами собой, а в груди остаётся одно – пустое, гудящее эхо. Слишком много всего за один день.

Ко мне снова подходит следователь.

– Не беспокойтесь. Он наговорил на много лет вперёд. Боюсь, если копнём глубже, там и дерьма будет по горло.

– Будет, – уверенно заявляю.

И отчего-то не беспокоюсь. Даже не дрожит внутри, как раньше. Я знаю: это была последняя выходка Артура. Он уже проиграл. Окончательно.

Только это никак не ускорит выздоровление Августа.

От этой мысли возвращается тяжесть – камнем в солнечное сплетение. Хоть кого сажай, хоть кого арестовывай, хоть тысячу раз говори «опасности нет» – дверь палаты от этого не откроется, и Август не выйдет сам, живой, злой, упрямый, как всегда.

Следователь сочувственно хлопает меня по плечу, говорит, что ещё свяжется со мной, и уходит, снова оставляя одну. Наедине с тиканьем часов, с белым светом ламп и с собственными мыслями, которые то проваливаются в пустоту, то возвращаются внезапным ударом.

Смотрю на время и понимаю, что уже поздно. Как бы я ни хотела остаться здесь, нужно ехать: успокоить малышек, уложить их спать. Они-то не виноваты.

С трудом поднимаюсь со скамьи, потягиваюсь на месте, мычу от задеревеневшего тела. Кажется, я вросла в этот стул, и теперь каждая мышца протестует. Делаю шаг, второй – и только собираюсь идти к выходу, как многострадальные двери распахиваются с громким хлопком.

И на пороге появляется…

Бывшая свекровь. При виде неё на секунду действительно будто вырастают крылья. В груди вспыхивает облегчение – почти детское: «сейчас станет легче». Мы всегда хорошо ладили. Я любила её, как маму, которая рано умерла. И совесть меня сжирала, когда мы с Августом развелись – не только перед ним, но и перед ней тоже.

Она всё такая же, даже почти не постарела. Но она всегда ухаживала за собой, наводила красоту. Результат её времени и денег.

– Здравствуйте, Любовь…

Не успеваю договорить.

Её лицо искажается – не тревогой, не усталостью, не страхом. Ненавистью. Чистой, перекошенной, ненормальной. Она резко замахивается сумкой и чуть ли не бьёт меня ею, заставляя отступить на шаг.

– Ты после того, что сделала, как вообще смеешь приходить к моему сыну?

Чего?..

Я моргаю, пытаюсь понять, не ослышалась ли. Но её глаза горят злым огнём.

Будто это я изменила Августу с его братом, а не он мне…

– Родила, оставила ребёнка отцу, бросила Машу и сбежала! А теперь приехала сюда беспокоиться? Или о дочке вспомнила?! – внезапно взрывается она, и голос её разносится по всему коридору.

Да о чём она вообще говорит?..

Слова не складываются в смысл. У меня в голове всё гремит: «родила», «бросила», «вашего ребёнка», «сбежала».

А она делает шаг ближе, и неожиданно, с таким презрением, показывает дулю.

– Вот тебе, а не дочка. Заруби себе на носу!

Глава 46. Арина

– Что вы несёте?! – не выдержав, выпаливаю я. Резко отбиваю её ладонь и чувствую, как с каждой секундой раздражение расправляет во мне плечи. Шок от услышанного стремительно сменяется злостью. – У меня есть только одна дочь, и это – Настя. И от Августа я ушла уже беременная ею! Я прекрасно помню, как у меня родилась одна дочь, а не две!

Самый лучший день в моей жизни. До сих пор стоит перед глазами – ярко, будто это было вчера. Я не мучилась в потугах: меня почти сразу увезли на кесарево. Белый свет ламп, стерильный холод, голоса врачей. И я прекрасно видела, как мне на грудь кладут одного-единственного ребёнка – того, за которым я наблюдала все девять месяцев, за которого боялась, молилась, цеплялась каждой клеткой. Не заметить второго – невозможно.

Я уже молчу о том, как «второй» мог вообще оказаться в руках Августа.

– Я подробностей не знаю, – огрызается она, и в её голосе звенит упрямство. – Однажды сын пришёл с маленьким ребёнком. Тебя нет. Небось втихую ходила беременная, а потом ушла, бросив их.

– Стоп, – резко останавливаю её. – Это вам Август сказал?..

– Он молчит, как рыба. – Она кривит губы. – А мы не дураки, сами всё поняли.

– Поздравляю, но детективы из вас никакие. – Я чувствую, как слова становятся жёстче, чем хотелось бы, но остановиться уже не получается. – Я не мама Маши. У меня есть собственная дочь. Кажется, у них разница всего пару месяцев. И я чисто физически не могла ходить беременная двумя девочками и родить их в разное время!

– А то, что она на тебя похожа, как объяснишь? – прищуривается она.

Я поджимаю губы так, что челюсть сводит.

Я не знаю.

Не знаю, почему в ней есть мои черты.

Не знаю, почему они с Настей так похожи.