Виктория Шмелева – Лучше не верить (страница 2)

Когда батюшка отправился встречать беляновского наследника, Глафира сварила уху и принялась за уборку. Вытрясла половики, смахнула пыль в горнице, полила фикус и хотела было взяться за стирку, но со стороны дороги послышался топот копыт.

Места здесь тихие, о лихих людях давно никто не слышал, однако все же лес кругом, а она одна в доме. Хоть и не первый раз, а на душе отчего-то стало неспокойно. Прислушиваясь к конскому ржанию, Глафира вытащила из сундука отцовское охотничье ружье и поставила за дверь в сенях. Мало ли кто пожаловал. Хорошего человека обижать не стоит, а ежели кто со злым умыслом, так и пугнуть не грех, тем более папенька хорошо обучил ее стрелковой премудрости.

На крыльце послышались торопливые шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял высокий молодой человек в крылатке поверх дорожного костюма. Шляпу он держал в руке. Вся одежда, хоть и покрытая внушительным слоем пыли, была, сразу видать, от хорошего портного и пошита из дорогой ткани.

– Здравствуй, милая! – приветливо произнес гость, заметив Глафиру. – Позови-ка хозяина!

Дома Глафира ходила в простом холстинковом платье, а сейчас еще надела фартук, так что гость, видимо, принял ее за прислугу. C’est amusant![2] Глафире вдруг стало смешно. На голове-то после уборки и вовсе овин, а в зеркало при госте не взглянешь. Что ж, придется соответствовать образу!

– Хозяина дома нетути, уехали! – вспомнив «Барышню-крестьянку», Глафира решила немного покуражиться. – А вы, барин, чьих будете? Что-то я вас раньше тута не видала…

– Я, милая, сын графа Белянова, Гордей Касьянович, – гость достал носовой платок и обтер запыленное лицо. – А тебя как звать-величать?

У Глафиры замерло сердце: сам молодой граф?.. Но как же? Ведь папенька поехал его встречать. Неужели разминулись?

– Глафира, Глаша, – от волнения она не сразу сообразила, что стоило бы, наверное, придумать какое-то иное имя. – Давайте ваше платье-то почищу!

– И подай-ка мне умыться с дороги, Глашенька!

Приняв у гостя сюртук, плащ и шляпу и стараясь ничем себя не выдать, Глафира принесла тазик и кувшин с водой, полила молодому графу. Тот без стеснения расстегнул тонкую сорочку, с уханьем поплескался, умылся, обтер лицо. Глафира лишь смущенно отводила глаза, ощущая жар на щеках. Батюшка, когда болел тяжко этой зимою, а Глафира за ним ухаживала, все старался прикрыться и наотрез отказывался от помощи, если надобно было сменить белье или платье. Но гость, похоже, чувствовал себя свободно. Завершив омовение, он выпрямился, оглядел Глафиру, а потом, не иначе как в благодарность, звучно шлепнул ее по мягкому месту. Та от неожиданности вскрикнула:

– Вы что это, барин! Руки-то не распускайте, а то хозяину пожалуюсь!

Что делают в таких случаях крестьянские девки и горничные, Глафира не представляла.

– Кто же твой хозяин, милое дитя? – улыбнулся гость, медленно спуская закатанные рукава рубашки.

– Андрей Михалыч Ступников, помощник Касьяна Петровича. Он вас встречать поехал, я слыхала.

– Поехал, да не встретил, – подмигнул Гордей Касьянович. – Я вот сам на бричке добираюсь.

– Ой, как же енто? Что ж енто деется? – делано заохала Глафира. – Вот барин-то заругается!

– Какой барин? Твой или мой? – засмеялся гость.

– Да вестимо какой. Обои оне осерчают! – Глафира горестно махнула рукой. – Уж вы только хозяина маво не выдавайте, а то попадет ему от папеньки вашего.

– Я, положим, не выдам, а ты мне что? – Гордей продолжал улыбаться, но взгляд его сделался оценивающим.

– А я… я… – Глафира понятия не имела, что обещают в таких случаях господам служанки. – Я вас квасом угощу. И ухой свежей. Хочите?

– Если свежей, то не откажусь, – с довольным видом произнес граф, присаживаясь к столу.

– А где поклажа ваша? – подавая угощение, Глафира попыталась занять гостя беседой. – Гляжу, налегке вы. Неужто издалека без вещей прибыли?

– Ишь, заботливая! Поклажу я у знакомых в городе покамест оставил. – Граф с наслаждением глотнул ледяного кваса и принялся за похлебку. – Ох, хороша! Наваристая… Угодила, Глашенька! Так и быть, помилую твоего хозяина, не стану жаловаться… – Он снова подмигнул Глафире.

– Ой, правду говорите? Спасибо вам, Гордей Касьянович… господин граф…

Глафира подлила ему еще кваса и отошла к сундуку. Достала щетку и принялась чистить платье гостя, на всякий случай держась от него подальше и раздумывая, как быть. Признаться? Да поверит ли он теперь? Эх, заварила кашу!

– У вас тут пуговица отходит на рукаве. Я мигом пришью, не извольте беспокоиться! – Глафира открыла шкатулку с нитками.

– Спасибо, милая, за заботу и за угощение! – Гость доел уху, вытер губы и отодвинул тарелку. – А давно ль ты служишь у барина своего?

– Почитай лет пять, а то и поболе…

Она старалась отвечать коротко, чтобы не ляпнуть лишнего, но подмывало придумать новую шалость. То ли улыбка Гордея так действовала, то ли внимательный взгляд с хитрецой – поди разберись. Он напоминал Глафире принца из иллюстрированной книги сказок, что была у нее в детстве: высокий, широкоплечий, сильный. Как говорили деревенские бабы, справный. Лицо смугловатое, резко очерченное, и возле носа, над верхней губой небольшая родинка, словно сделанная из тафты. Узкие губы, большие карие глаза. Нос вроде бы прямой, но из-за горбинки в некоторых ракурсах кажется тяжелым и словно крючковатым, что, впрочем, молодого графа совсем не портит. Глафире даже показалось, что в его внешности есть что-то южное.

Темные волосы гостя были собраны в аккуратный хвост, и пахло от Гордея, несмотря на проделанный долгий путь, не конским потом и табаком, а хорошим одеколоном. Хотя что Глафира, провинциальная девица, забывшая, когда последний раз бывала в парфюмерной лавке, понимает в духах? Но запах приятный: смесь специй, кожи и чего-то еще, что никак не удавалось определить.

Положа руку на сердце, гость хорош собой. Пропорции лица нельзя назвать идеальными, но он красив – непривычно, не по-здешнему. Тут Глафира вспомнила: кто-то из усадьбы сказывал, будто покойная мать Гордея Белянова была родом из Италии.

– И что же хозяин твой, добрый али злой?

– А? – Глафира так глубоко погрузилась в мысли, что не сразу сообразила, о чем ее спрашивают. – Что вы, совсем не злой! Он ко мне как к дочке родной относится, особливо с тех пор как…

Она замешкалась, что бы такое сказать пожалостливее. И на тебе – придумала на свою голову!

– С тех пор как дочка евойная в нашем озере утопла.

– Утопла? – лицо Гордея стало обеспокоенным. – Отчего же? Несчастный случай?

– Какое там! От любви безответной руки на себя наложила.

Глафира чувствовала, что ее заносит, но остановиться не могла. Уж очень ей нравились ее новая роль и внимание гостя. Для полноты картины она всхлипнула и рукавом утерла глаза – ни дать ни взять актриса в шекспировской драме.

– Mon dieu![3] – огорченно пробормотал граф. – Quelle horreur![4] В кого же она так влюбилась-то?

Глафира чуть было не ответила ему на французском, но тут пребольно уколола палец. Сунув его в рот, чтобы остановить кровь, она возблагодарила Всевышнего: еще секунда, и весь замысел раскрылся бы. К тому же надо было срочным порядком изобрести возлюбленного для дочки барина, то есть, по сути, для себя, а израненный палец давал ей некоторую фору. Однако то ли кураж прошел, то ли еще что, но мысли не шли.

– Так в кого же? – Глафира сделала паузу, словно припоминая. – А, так в пастуха нашего, Симеона! Вы не думайте, он тогда еще молодой был!

– В пастуха? – Гордей вытаращил глаза. – В крепостного?

– Ну да! Он тогда как раз вольную получил, – понимая, что ляпнула глупость, Глафира пыталась лавировать, вспоминая уроки логики мисс Роуз. – Не думайте, он хороший человек. И собою ладный, и добрый, и пастух выдающийся. Но не сложилось. Отказал он дочке барина маво. Вот она руки на себя-то и наложила.

– Отказал?! Дочке барина?..

– Угу, точно так! Сказал: не мила ты мне. Уйди с глаз моих! Вот она, значит, и того. Ну и все.

Боясь, что сейчас совсем запутается, Глафира умолкла. Молчал и ошарашенный гость, поглядывая на нее с недоверием. Перед внутренним взором Глафиры возникло укоризненное лицо пастуха Симеона – длинная седая борода, глубокие морщины на загорелом лице, беззубый рот, соломенная шляпа с проваленной тульей и рваными краями. Подходящий герой-любовник, ничего не скажешь! Она мысленно попросила прощения у старика и склонила голову над шитьем.

Наконец с пуговицей было покончено.

– Принимайте работу, барин! В заграницах ваших, небось, так-то не пришьют!

Глафира поднесла гостю сюртук, надеясь, что он не станет выпытывать подробности о пастухе и прочих участниках трагической истории. Сочинять больше ничего не хотелось. Молодой граф хорош собой и приятен, но лучше бы он поскорее ушел.

– Вот выручила, умница-рукодельница! – Гордей одобрительно щелкнул языком, но одеваться не торопился. – Давненько не видал такой аккуратной работы, благодарствую.

Глафира, стараясь не глядеть на графа, вернулась на свое место возле сундука.

– Постой, подойди-ка сюда!

Гость поманил ее пальцем, а потом, видя, что Глафира медлит, похлопал по бедру, словно подзывая собаку. Глафира удивилась, но подошла.

– Чего изволите, барин? – Роль служанки начала утомлять, но выйти из нее, не потеряв лица, не представлялось возможным.