Виктория Шмелева – Лучше не верить (страница 1)
Виктория Шмелева
Лучше не верить
Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.
© Шмелева В., 2026
© Оформление. ООО «МИФ», 2026
Часть вторая. Лучше не верить
Глава 15
Из дневника Глафиры Ступниковой
Матушку свою Софью Мартыновну, урожденную Чертынцеву, я помню смутно: она скончалась, когда мне шел восьмой год. Что за недуг с нею приключился, мне неведомо. Слыхала я однажды, как старенькая няня Амвросиевна шепталась с горничной Парашей: дескать, барыня-то с тоски сердечной преставилась.
Маленькой я не очень разумела, что означали те слова, но потом, став постарше, из случайных разговоров и наблюдений постепенно составила свое мнение о случившемся. Однако здесь напоминаю себе, что, взявшись вести дневник, надобно же быть обстоятельной, а потому рассказывать подробно своему воображаемому и – уповаю! – добросердечному читателю обо всем по порядку.
Итак. Батюшка мой Андрей Михайлович Ступников был благородного происхождения, прекрасных манер и, прямо сказать, выдающейся внешности. У меня сохранился небольшой портрет его в юности. Особенно хороши темные горящие глаза, тонкие черты и горделивая осанка. Вылитый лорд Байрон! Сейчас, когда он сидит за ежевечернею чаркою, взираю я на его покрасневшую лысину, ищу и не нахожу уж в нем тех черт. Но тогда служил он корнетом в гвардейском полку и, если верить пересудам, разбил немало сердец.
Матушка моя, как сказывала Амвросиевна, влюбилась в него с первого взгляда, но соединению сердец помог странный случай. Андрей Михайлович происходил из обедневшего княжеского рода, любил карточную игру и постоянно был в долгах. После очередной проигранной партии в вист нашего корнета обвинили в краже крупной суммы денег, которые так и не нашлись. Корнету Ступникову грозило судебное разбирательство, но Софья Мартыновна – один бог знает, как ей это удалось! – уговорила матушку, зажиточную купчиху, выплатить нужную сумму. В благодарность за это Андрей Михайлович с Софьей Мартыновной обвенчался. Ему пришлось выйти в отставку, о чем, как мне кажется, он печалится по сию пору.
Имение Ступниковых вскоре разорилось и было продано за долги. Делами торговыми мой батюшка не загорелся и быстро промотал матушкино приданое, продолжая играть и кутить, несмотря на матушкины слезы. Матушка ревновала его страшно и однажды даже пыталась наложить на себя руки, когда узнала про какие-то папенькины амуры (коих, я полагаю, было немало), а вскорости слегла и преставилась. Доктора сказали: мозговая горячка.
Средств у нас стало совсем мало, и папенька поддался на уговоры одного дальнего знакомца, друг которого разыскивал управляющего для своего имения под названием Беляново. Но увы! Батюшка, как ни старался, не смог управиться с большим хозяйством и едва не допустил значительных растрат. Владелец имения, граф Касьян Петрович Белянов, пожалел папеньку и не выгнал совсем, а поселил в домике лесника. С тех пор мы и живем здесь в глуши. Батюшка скрывает ото всех свое происхождение (о нем знает только Касьян Петрович) и мне строго-настрого велел забыть. Говорит, так спокойнее. Я же полагаю, что неудач своих стыдится, а под личиной простого человека с простыми заботами иной раз живется легче. Господь ему в том судья».
«Еще в те славные времена, когда семья наша жила на широкую ногу и матушкино наследство не было растрачено, меня обучали языкам: французскому и английскому. Помню, что трех лет от роду я уже занималась английской грамматикой: ко мне была приставлена гувернантка мисс Роуз – печальная и желчная особа. Французскому же меня учила матушка.
Ежедневные занятия языками сначала породили в моей голове полную путаницу, и я забавляла родителей и гостей ошибками в речах. Но вскоре штудии принесли плоды: иностранные языки образовали в моем уме стройную систему и начали доставлять удовольствие. А еще чуть позднее, уже после кончины дражайшей матушки, я, чтобы не забыть французского, стала интересоваться изданиями из домашней библиотеки и истово полюбила чтение. Ничто так не увлекало меня, как книги, – ни рукоделие, ни музицирование, ни прогулки.
Когда средств совсем не стало, отцу пришлось отослать мисс Роуз. Несмотря на всегдашнее сухое обращение, эта дама порывисто обняла меня на прощание и вручила на память свою любимую книгу – “Жизнь и приключения Робинзона Крузо” господина Дефо. Напутствием ее было найти свой счастливый остров посреди бурных волн судьбы. Папенька, узнав об этом, насмешливо покачал головой и заметил, что старые девы, полжизни проведшие в русской провинции и ничего, окромя нее, не повидавшие, уж наверняка разбираются в счастливых островах, – но книжку оставить позволил. Когда мне становится грустно, я часто перечитываю ее или гадаю по строчкам, и предсказания всегда сбываются.
Когда мы покидали город, чтобы переехать в усадьбу графа Белянова, многие вещи ушли с молотка, но я сберегла и припрятала в дорожный сундук “Робинзона”, несколько старых выпусков английского журнала “Зритель”, который, бывало, читывала покойная матушка, философский “Опыт о человеке” Поупа, а главное – моих любимиц: “Новую Элоизу” Руссо, “Страдания юного Вертера” Гёте, “Разбойников” Шиллера, пушкинские “Повести Белкина” и “Женитьбу Фигаро” Бомарше. Последняя – верное средство от меланхолии, которая зимними вечерами посещала меня в нашей глуши.
Любезный Касьян Петрович по доброте душевной позволил мне брать книги из своей библиотеки, но я, по правде сказать, робею, да и папенька не поощряет моих визитов в усадьбу. Посему перечитываю свой скромный запас изданий – многое уже почти выучила наизусть. Но не устаю восхищаться необычайной силою чувств героев: самоотверженный Вертер, ставший новым Робин Гудом разбойник Карл Моор, благородная Юлия д’Этанж и ее учитель Сен-Прё, находчивый Фигаро…
Ах, если бы суждено мне было испытать хоть малую толику того, что чувствовали и переживали эти прекрасные люди! Но увы! Наше захолустье сулит мне либо безотрадную участь мисс Роуз, либо брак по расчету с каким-нибудь противным, но зажиточным стариком вроде обрюзгшего помещика Ильпухина, любителя сладостей и утиной охоты. Этот господин приятельствует с папенькой, часто зазывает нас в гости, а завидев меня, делает такое лицо, будто я именинный торт, от которого так и хочется отщипнуть. Поскольку помещик все же не чужд правил приличия, больше всего покамест достается моим бледным щекам, кои после визита к Ильпухину горят непривычным румянцем.
Каждый вечер я молюсь, чтобы его величество случай вмешался и подарил мне встречу с прекрасным незнакомцем, как в “Метели” господина Пушкина. В ожидании этой встречи я как могу веду наше скромное хозяйство, гуляю в лесу и утешаюсь милыми сердцу потрепанными сочинениями. Многие уже утеряли былой лоск, но видятся мне старыми друзьями, коих в нашей глуши мне пока не удается завести».
«Батюшка мой, хоть и отлучен от управления имением, частенько помогает графу: ездит с мелкими поручениями, пишет под диктовку письма (почерк у него отменный), переписывает ноты, покупает провизию на рынке и прочее. Вот и сегодня снарядили его в город – встречать молодого барина, сына графа, который прибывает из самого Петербурга. Говорят, он архитектор и обучался за границею.
Вчера вечером за рюмкой анисовой папенька разоткровенничался и поведал, что городские барышни к приезду наследника готовятся, как гвардейцы – к визиту императора. Чистят перышки, закупают ленты на чепцы, духи и пудры, чему батюшка сам был третьего дня свидетелем, когда забирал в галантерейной лавке заказ для графа.
Такая новость в нашем тихом уголке – воистину событие огромной величины! Ах, любопытно мне было бы хоть одним глазком поглядеть на молодого графа! Но нет, не нужно, ни к чему. Внутренний голос твердит: он наверняка повеса или зазнайка или и то и другое вместе. Вряд ли мне будет о чем беседовать со столичным прожигателем жизни. К тому же ходят слухи, что Гордей Касьянович привередлив и ищет особенную невесту – как написал покойный господин Пушкин, “а сама-то величава, выступает, будто пава”. Пишу и посмеиваюсь: забавным показалось вдруг последнее слово. Так и представила, как эта напыщенная пава спотыкается и цепляется каблуком за подол».
Няня Амвросиевна всегда твердила Глафире:
– Ты, девонька, в рубашке родилась. Хоть и болела маленькой, и серьезно, и доктора уж отказывались, а все одно: завсегда выздоравливала. А почему? Потому как тебе Отец Небесный благоволит. Удачливая ты…
Когда совсем крошкой Глафира, играючи, наткнулась во дворе на ржавый бочарный обод, сильно рассекла лоб и долго металась в тяжелой лихорадке, уверены были все, что уж не выживет, но с Божьей помощью она победила заразу и пришла в себя. Лишь на лбу, возле пробора остался кривоватый шрам, словно птица провела острыми коготками. С годами он истончился, побелел, но до сих пор напоминал хозяйке о счастливом выздоровлении.
В самом деле, какие бы беды ни происходили, все всегда улаживалось. Даже когда после папенькиных растрат остались они без крова, и тут Господь управил, и оказались они в имении добрейшего графа Белянова. И пусть батюшка ворчит, что живут они в медвежьем углу, где приличному человеку и поговорить-то не с кем, Глафира уверена: еще неизвестно, как могла обернуться судьба, а здесь у них все же есть крыша над головой. А главное, папеньке не с кем играть в карты, и скромных средств, которые выделяет ему от щедрот граф Белянов, хватает на расходы. К тому же, хотя Андрей Михайлович и сетует, что на старости лет он, потомственный дворянин из старинного рода, служит у Касьяна Петровича un bon garçon de courses[1], у него почти нет времени прикладываться к бутылке.