Виктория Рогозина – Попробуй сбежать (страница 34)

— Я знаю.

— Тогда в чём проблема? — Фобос приподнял бровь.

Давид не ответил сразу. Где-то наверху, за закрытой дверью, Ванесса лежала, уставившись в потолок, а здесь, внизу, он вдруг понял, что ему не нравится не сам Ян — ему не нравится, что кто-то ещё видит её слабой, усталой, живой. Что кто-то ещё сидит с ней за столиком, предлагает еду, говорит тихо и без приказов.

— Мне не нравится, — наконец произнёс он ровно, — что он проводит с ней время.

Фобос криво усмехнулся, но больше ничего не сказал. В этом доме и без слов было слишком много напряжения, чтобы добавлять ещё.

Глава 49

В зале стоял плотный, гулкий шум — радостный, нетерпеливый, насыщенный ожиданием. Трибуны переливались голосами, смехом, выкриками, хлопками ладоней. Где-то внизу уже разогревались игроки, мяч гулко бился о паркет, баскетбольный матч обещал быть зрелищным, быстрым, жестким, таким, после которого еще долго звенит в ушах. Свет прожекторов резал пространство, музыка била по нервам, и вся эта энергия, казалось, вибрировала в воздухе.

Ванесса стояла чуть в стороне от основной суеты, прислонившись к ограждению. Она смотрела на площадку, но взгляд был расфокусирован, будто мысли ее были совсем в другом месте. К ней подошел Калеб — уверенный, улыбчивый, с тем самым азартом в глазах, который появляется у людей перед важной игрой.

— Можешь пожелать мне удачи, — сказал он легко, чуть наклонившись к ней. — Тогда я посвящу тебе победу.

Он ждал реакции — улыбки, шутки, хоть какого-то ответа. Но Ванесса не отреагировала вовсе. Ни слова, ни взгляда. Калеб на секунду замер, а потом лишь шире улыбнулся, словно списал это на ее характер или настроение.

— Знаешь, — добавил он вполголоса, — мой брат тот еще тиран, если держит такую девушку на должности шофера.

Ванесса наконец шевельнулась. Ее взгляд вдруг выцепил кого-то в толпе, лицо стало собранным, закрытым. Не говоря ни слова, она развернулась и ушла, оставив Калеба с его шуткой и недоумением.

На трибунах она быстро нашла Яна. Он сидел чуть сбоку, наблюдая за происходящим на площадке, и заметил ее почти сразу. Ванесса подсела рядом, опустилась на пластиковое сиденье и негромко сказала, не глядя на него:

— В кафе получилось некрасиво.

Ян повернулся к ней, внимательно посмотрел, поправил очки.

— Так вы встречаетесь? — спросил он прямо, без лишних обходов.

— Нет, — ответила она спокойно, почти равнодушно, и после короткой паузы добавила, уже тише: — Но, кажется, моя жизнь в его власти.

Ян нахмурился, чуть подался вперед.

— Я могу чем-то помочь?

Ванесса медленно покачала головой.

— Я не хочу больше никого втягивать в свои проблемы.

Он кивнул, принимая это, но не отводя взгляда.

— Тогда… мы можем остаться друзьями?

Она посмотрела на него впервые за весь разговор, устало, но искренне, и кивнула.

С трибуны выше за ними наблюдал Давид. Он не слышал ни слова, но видел все остальное: как Ванесса ушла от Калеба, как села рядом с Яном, как изменилась ее поза, как в жестах мелькала сдержанность, напряжение, какая-то внутренняя усталость, обреченность. Он отмечал каждую эмоцию, каждое движение, с холодным, цепким вниманием, будто складывал в голове еще одну схему, еще одну партию, где ставки были слишком высоки, чтобы позволить себе небрежность.

Матч вспыхнул резко, без раскачки, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Трибуны взревели, мяч глухо бился о паркет, кроссовки визжали на поворотах, тела сталкивались, и в этом шуме было что-то первобытное, хищное. Игра сразу пошла жёсткая — без скидок, без вежливости. Калеб рвался вперёд, ловил передачи, уходил от опеки, и зал отзывался на каждый удачный манёвр волной криков.

Ванесса смотрела на площадку, но взгляд будто скользил мимо. Картинка перед глазами дробилась: вспышки света, движения, чужие эмоции. Шум бил по вискам, отдавался болью в голове, и она ловила себя на том, что не понимает счёт, не следит за мячом, просто сидит, сцепив пальцы, и дышит, стараясь не потеряться в этом гуле. Мысли путались, возвращаясь всё к тому же — ощущению клетки, в которой она оказалась, и из которой не видела выхода.

Давид, напротив, был собран и холоден. Он сидел выше, в вип-секторе, откинувшись на спинку кресла, и скользил взглядом по залу так же внимательно, как по шахматной доске. Его внимание зацепилось, когда в проходе показалась знакомая фигура. Каин. Самоуверенный, шумный, в окружении таких же самодовольных лиц. Он прошёл в випку, не скрываясь, будто намеренно показываясь. Давид прищурился.

— Зашёл, — негромко сказал он, не отрывая взгляда.

Фобос наклонился ближе, почти касаясь плечом.

— Периметр под контролем. Охрана на местах. Здесь он в открытую не дёрнется.

Давид усмехнулся, достал сигарету, лениво щёлкнул зажигалкой. Огонёк на мгновение высветил его лицо, жёсткое, спокойное.

— Держу пари, он всё равно сольёт видос. Вопрос только — насколько у него хватит наглости.

Фобос коротко посмотрел на него.

— Мешать?

— Нет, — Давид затянулся, выпуская дым медленно, словно взвешивая каждое слово. — Там нет ничего, что компрометирует Ванессу. Зато его самого — более чем. Пусть копает себе яму. Мы только поможем её углубить.

Он снова перевёл взгляд вниз, туда, где на трибунах Ванесса наконец шевельнулась. Она наклонилась к Аманде, что-то сказала, кивнула, потом поднялась вместе с остальными девушками из группы поддержки. Они двинулись к выходу, к коридору, ведущему в раздевалки. Яркие куртки, собранные хвосты, напряжённые лица — скоро их выход.

Давид проводил её взглядом до самого поворота, пока она не исчезла за дверью. В груди шевельнулось знакомое, тягучее ожидание. Он знал, что выступление будет эффектным — видел репетиции, знал, как она двигается, как собирает внимание зала. И, несмотря на весь хаос вокруг именно этого момента он ждал больше всего.

Глава 50

Свет в зале приглушили резко, почти без предупреждения, и шум трибун схлынул, будто кто-то накрыл арену плотной тканью. Первые такты музыки прошли низко, глухо — будто сердце билось где-то под полом. Затем ритм расправился, зазвенел, вплёл в себя знакомые народные интонации, но с современным, дерзким звучанием.

Девушки вышли одновременно, широким полукругом, и зал сразу уловил цвет: алые юбки взметнулись волнами, белые блузы засветились под софитами, чёрные пояса подчёркивали линии движений. Шаг — поворот — взмах рук. Юбки послушно летели за телами, создавая ощущение живого огня на площадке. Перестроения шли одно за другим: плотный круг распадался на диагонали, диагонали сходились в хоровод, затем снова расходились, будто дыхание — вдох, выдох.

Ванесса появилась в центре не сразу. Сначала её как будто скрывали — кольцо из танцующих фигур, вращение, игра света. А потом она шагнула вперёд, и музыка изменилась. Вокал вошёл чисто, уверенно, без надрыва, но с силой. Современная песня — да, но в каждом переливе слышался народный мотив, что-то древнее, почти забытое, но неожиданно знакомое.

На её голове красовался небольшой чёрный кокошник — лаконичный, современный, без лишнего декора, — и он странным образом подчёркивал её лицо, делая взгляд ещё глубже. Она пела, стоя прямо, не прячась за хореографию, и танец вокруг неё будто поддерживал голос, подхватывал, усиливал. Девушки сходились к ней хороводом, расходились, снова возвращались, руки взлетали, юбки описывали широкие дуги, и всё это выглядело цельно, выверенно, завораживающе.

Зал взорвался не сразу — на долю секунды повисла тишина, та самая, редкая, когда зрители ещё не успели осознать, что им понравилось. А потом аплодисменты накрыли арену волной. Свист, крики, стук ладоней. Поднимались даже болельщики команды соперников, кто-то хлопал стоя, кто-то снимал на телефон, забыв про счёт на табло.

Давид смотрел молча. Его взгляд не бегал, не цеплялся за детали — он был прикован к ней. К тому, как она держится, как поёт, как не боится зала. Когда музыка стихла и аплодисменты пошли на второй круг, он негромко сказал, не отрывая глаз от площадки:

— Музыка действительно её стихия.

Фобос чуть наклонился ближе, перекрывая шум, и так же тихо ответил:

— Если не сложилось с гонками, можно попробовать по-другому. Стоит организовать прослушивание. Быстро. По-взрослому. Талант у неё есть, ну максимум денег занести кому надо и точно карьера сложится.

Давид кивнул, делая последнюю затяжку и туша сигарету в пепельнице.

— Организуй. Но она не должна знать.

Он чуть усмехнулся, наблюдая, как Ванесса улыбается залу, всё ещё не до конца веря в происходящее.

— Пусть это будет подарком.

Экран вспыхнул слишком ярко, слишком резко, будто кто-то намеренно выкрутил контраст до боли. Шум арены захлебнулся, аплодисменты осеклись на полуслове, и тишина накрыла зал тяжёлой волной. Ванесса остановилась, не дойдя пары шагов до вип-сектора, пальцы всё ещё сжимали перила лестницы. На экране — она сама, чужая и одновременно до боли узнаваемая: растрёпанные волосы, искажённое лицо, чужие руки, грубые, насмешливые голоса.

— Стой, ничтожество! — прозвучало с экрана, и смех был таким же живым, как тогда, в той ночи, от которой она так и не смогла до конца сбежать.

Кадры сменялись один за другим. Толчки. Падение. Глухие удары — без подробностей, но достаточно, чтобы тело вспомнило раньше разума. Камера дрожала, ловила обрывки фраз, лица, тени. Каин в кадре смотрел прямо в объектив — самодовольно, холодно, будто давал урок. Его голос разрезал пространство: