Виктория Павлова – Рожденные водой (страница 51)

— Что это? — спросил он у матери. — Вырезки про «зеленых»?

— Это чужие ошибки, на которых стоит поучиться, — отрезала мать и покопалась в вырезках. — Ну вот, например, эта. Посмотри.

Дэш посмотрел. Истертая черно-белая фотография была слишком зернистая, зато лицо девушки с плакатом попало в центр и поэтому ярко выделялось среди безликой толпы, несущей нечитаемые надписи. Растрепанные волосы, широко распахнутые взбудораженные глаза, на лице — непреклонная решимость. На плакате мелкая надпись: «Прекратите убивать океаны!» Вокруг — парк и смазанные фигуры, не захваченные фотокамерой так же четко. У Дэша сам собой дорисовался образ: вытоптанная трава, скомканные листовки и обертки из-под шоколадок и сигарет в тех местах, где проходили митингующие. Возможно, они пикетировали перед Белым домом, возможно, в Центральном парке Ипсиланти или и вовсе перед Индепенденс-холлом в Филадельфии (*). Рядом дежурили полицейские на случай, если кто-то начнет бузить или полезет к ограждению. В такие пикеты Дэш не верил, он считал, что никто не видит усилий этих бедняг и до них никому нет дела. Этот пикет, как и многие другие, скорее всего, закончился без результата. В статье говорилось, что ярую пикетчицу Эбигейль Дункан арестовали, дата — почти десять лет назад.

— Ладно. И что? — недоумевал Дэш.

— Половина этих митингующих наркоманы и лодыри. Они даже не понимают смысла лозунгов, которые выкрикивают во весь голос. — Мать вернулась к своему месту и села, положила себе десерт, отщипнула вилкой кусочек пирога, но до рта не донесла. — В газетах писали, что, когда эту девушку выпустили под залог, она наглоталась «колес» и под ЛСД зарезала какого-то чиновника из морского ведомства.

— Ну значит, они действительно наркоманы и лодыри. Еще и убийцы, — предположил Дэш и поежился. И чем он от них отличается?

— Нет, — возразила мать, положив вилку обратно на тарелку, — я знала Эби, она была моей подругой. Она потомственный Охотник, и никогда не принимала наркотики, ее проблема была в другом. В свободомыслии, в неуместном стремлении изменить мир, который в изменении не нуждается. Она собирала митинги против добычи нефти, что совершеннейшая глупость. Угрожала рассказать о русалках всему миру, предъявить доказательства их существования и хотела убедить наших боссов, что их нужно изучать.

— И она решила, что убийство чиновника морского ведомства поможет им это понять?

— Не думаю, что она его убила. Ее накачали наркотиками и навесили на нее убийство, чтобы другим неповадно было.

Раздался хруст, и Дэш вздрогнул. Но это оказался Енот, который под столом расправлялся с косточкой.

У Дэша никак не укладывались в голове слова матери: получалось, что ее боссы подставили невинного человека, убив ради этого другого невинного человека.

— Не уверен, что понимаю. Если Эби была невиновна…

— Виновна, невиновна… Кого интересует такая ерунда, если мы говорим о гигантской финансовой машине, смазанной нефтью.

Дэш совершенно сбился с мысли. Так она защищает своих нанимателей или обвиняет? Почему разговор вообще сполз к убийствам и заговорам?

— Зачем ты это говоришь? Ты точно знаешь, что было именно так?

Мать нахмурилась и сжала губы.

— Я не хочу, чтобы ты оказался на месте Эби, а если продолжишь упорствовать, то окажешься. Тебя выставят невменяемым фанатиком или радикальным экстремистом, повесят на тебя то, что плохо лежит, и уничтожат. Им это ничего не будет стоить, а ты отдашь за это жизнь и ничего не изменишь.

Дэш посмотрел на сестру — она ответила хмурым взглядом исподлобья, посмотрел на Эйзел — в ее взгляде сквозило неуместное ехидство, будто она ждала именно такого исхода для внука. Никто не считал это шуткой и смеяться не собирался.

— И что случилось с Эби потом? — спросил Дэш.

— Зарезали в тюрьме.

Дэш озадаченно хмыкнул и тщательно обдумал новую информацию, перебирая вырезки.

— Давай уточним. То есть я не могу заняться изучением русалок. Я не могу о них никому рассказать. Не могу никуда уйти. Не могу проявить ни капли неудовольствия ни по какому поводу. Все, что мне разрешено, это убивать русалок. Так? И у меня нет выбора?

Сестра отвела глаза, бабка копалась в своей тарелке. Они обе будто бы оставили их с матерью наедине, не вмешивались.

— Почему же? Ты свободен выбирать, — холодно сообщила мать. Если минуту назад она казалась скорбящей по подруге, то сейчас осталась только равнодушная невозмутимость. — И сделать рациональный выбор держаться своей семьи. Мы не убийцы, мы — спасители.

Дэш внимательно изучил ее лицо, теперь, впрочем, как и обычно, не дающее подсказок, что она на самом деле сейчас чувствует. Может быть и ничего. Но он помнил страх матери, ее панику на пляже в Памлико. Она проговорилась о корпорации и договоре, о том, что ее сын практически заложник в родной семье, помнил он и ее ужас при разговоре о будущем, поэтому сейчас Дэш сомневался, что мать искренне считает себя спасителем. Как можно добровольно каждый раз выбирать жизнь в клетке, ограничения и удел убийцы? Может быть, она просто не готова говорить правду? Или, что еще хуже, сама не осознает ее? Может быть, все члены его семьи заблуждаются, опасаясь последствий от нарушений договора. Ведь они живут со своей парадигмой целую жизнь, даже Эштон, лишь Дэш способен отличить истину от навязанных установок и помочь своей семье это понять.

— Вы же понимаете, что чем-то подобным прикрывались крестоносцы, а потом вырезали половину Европы. Это была не какая-то неизведанная сила, а люди.

— Если и есть какая-то неизведанная сила, то это наши собственные шумные мысли, сбивающие нас с толку. И тебя сейчас сбивают с толку мысли о твоем поступке, я понимаю. Но ты совершил не убийство, ты сделал то, для чего был рожден. Это твое предназначение. Каким бы странным это ни казалось… Для всех нас… — Мать помолчала, устало потерла переносицу и отпила сока из бокала. — Мы не те, кто меняет законы вселенной, Дэшфорд, мы можем лишь приспосабливаться к ним. И принимать дары с благодарностью.

— Да, например те, что сейчас на столе, — назидательно добавила Эйзел. — Они нам достаются за наш труд. И возможность жить в этом доме тоже.

Мать неодобрительно посмотрела на нее, и та замолчала. Бабкин аргумент вверг Дэша в еще большее уныние: идея получать вознаграждение за убийства казалась ему нелепой.

Сейчас Дэш чувствовал себя слишком усталым и подавленным, чтобы строить смелые планы. Эбигейль Дункан пыталась что-то поменять, но у нее ничего не вышло. Может быть, она просто была недостаточно сильна? Или ей не хватило упорства? Дэш не был уверен, что у него хватит сил и упорства. Слова матери оглушили, парализовав способность с любопытством смотреть в будущее.

— Ну хорошо, — сдался он. — Русалки зло. Чего ж их не перестреляли из пулеметов и не взорвали одним махом? Зачем Охотницы с ножами?

— Взорвать одним махом? Что это за выбор слов? — неодобрительно протянула мать. — Ты что же имеешь в виду? Динамит? Тогда пострадают рыбы, киты. Никто не будет глушить русалок в океане. А перестрелять… Это как палить по воробьям из пушки. Русалки редко собираются большими группами. А самое важное, обычные люди не отличают русалок от человеческих девушек. Убьют туристок на пляжном отдыхе, и кто же будет за это отвечать?

Она отодвинула недоеденный десерт и раздраженно швырнула следом салфетку. Дэш совершенно отчетливо ощутил то, что она сейчас чувствует — страх. Она боится чего-то, что гораздо больше ее самой и всех ее возможностей. Испуганная Гертруда Холландер ужасала его похлеще приветливой.

Через пару дней вечером Дэш отправился на работу. На первую смену в новом году Дэш принес Розали белый ирис и вручил в подсобке. Ему хотелось извиниться перед ней, но простого «спасибо» казалось недостаточно. Едва на фоне кривобоких стоек с отбитыми ножками и заваленных хламом стеллажей он увидел Розали в нелепом желтом худи, ему будто немного полегчало. Все произошедшее на пляже Памлико стало казаться липким кошмаром с послевкусием тоски.

— Ну спасибо, мелкотня. — Розали взяла цветок и выглядела довольной. — Чего нос повесил? Работать не хочется?

Дэш не сомневался, что если бы Розали узнала, как он провел каникулы, о том, что сделал на пляже в Памлико, то возненавидела бы его. Он неопределенно пожал плечами.

— Ну ладно, — Розали воткнула ирис в чашку, сдвинула папки с отчетами, извлекла оттуда журнал и раскрыла его на странице кроссвордов, — иди пока в ряд «Би», стойка с печеньем упала, все красочно разлеглось по полу. Скоро приду.

— Так это ты журналы портишь?

— Ну надо как-то мозги тренировать.

Розали склонилась над кроссвордом, а Дэшу стало так хорошо, как не было уже очень давно. Вот человек, который не боится нарушать правила. Он искренне рассмеялся над выходкой Розали, а она тут же вновь вскинула голову.

— Эй, давай завтра в кино сходим. «Пробуждение» (**) показывают, а в Молл привезли свежий попкорн, захватим.

Ничего себе! Пойти в кино с девчонкой на год старше! А что, если она предложит сесть в заднем ряду? Дэш опешил на секунду, вдохновился, но потом представил лицо Розали, когда она узнает, что ее сосед в кинотеатре убийца.

— Не, я занят завтра… — Он попытался придумать чем. — Енота надо к ветеринару везти, у него… лишай.