Виктория Павлова – Рожденные водой (страница 48)

Фиби молчала и, казалось, потеряла интерес к разговору и кошке, уставилась на воду, плечи ее поникли, у нее будто испортилось настроение. Кажется, Дэш уловил закономерность: разговаривать о неприятностях она не хотела. Но в таком случае им почти ни о чем не удастся поговорить.

Дэш попытался понять, поставить себя на ее место. Она живет одна уже много лет, и все, что ей дают люди — это злобу и агрессию. Странно, что в этом городе вообще остались живые. Возможно, как раз потому что русалка не любила думать о плохом и вспоминать трагедии. Ее легкомысленность спасает жителей Сейнт Игнаса: Фиби просто не хочет возвращаться в то время, когда ей было плохо, вспоминать об этом и мстить. Получается, она не делает ничего плохого специально, она лишь защищается.

— Рысь тоже погибла по твоей вине. Это ведь ты натравила ее на меня?

Дэш мысленно усмехнулся, проведя аналогию с Охотниками на русалок. Они тоже заговорены и направлены чужой рукой. Когда-нибудь их уничтожит новая сила.

— Она должна была тебя прогнать, — пробормотала она. — Но потом я поняла, что у тебя…

— У меня что? — переспросил Дэш, не дождавшись продолжения.

Фиби мотнула головой и уткнулась в колени.

Мелькнула мысль, что речь о кольце. Но с чего бы? Он побоялся вытягивать ответ, поэтому просто смотрел на воду. По какой-то непонятной причине сейчас он не ощущал обычного страха перед стихией. Тугой узел паники не скручивался в животе, ноги не начинали дрожать, во рту не появлялся неприятный привкус, который не исчезает даже после горсти жвачек. Глубина сейчас казалась не пугающей, а завораживающей, наполненной жизнью и смыслом. Может быть, дело в сидящей рядом русалке?

— Что ты сделала с телом?

— Закопала под утесом, — буркнула она. — Она умерла, потому что пришло ее время.

Дэш хотел поспорить, но слишком много всего бродило в голове, и смерть рыси не выглядела самой важной.

Они помолчали. Фиби гладила рысенка. Он лежал пузом кверху и мурлыкал, потом приподнял голову, заводил ушами, хвост начал бить по земле сначала легко, потом все сильнее, пока не застучал как сумасшедший. На морде проступило недовольное выражение, почти злость. В конце концов рысенок свернулся клубком, тут же резко подскочил, будто выстрелившая пружина, а потом с утробным рычанием ринулся куда-то в кусты.

Дэш сначала решил, что на охоту, но засомневался, когда посмотрел на Фиби. Дело было в чем-то другом. Она расслабилась, откинулась на локтях назад, закрыв глаза и подставив лицо робкому осеннему солнцу, на губах застыла легкая улыбка.

— Что ты сделала?

Она тут же повернулась к нему и живо поинтересовалась:

— Когда я не хочу плакать, то отдаю свою боль другому. А кому свою боль отдают люди?

Дэш с сочувствием посмотрел вслед Энори. Видимо, той придется пережить раздражение от разговора с любопытным человеком и боль от потери матери.

— Никому. Переживают ее внутри.

— Так я и знала! Это же вредно!

— Пожалуй, — согласился Дэш, — но иначе мы не умеем. А как ты это делаешь? Как отдаешь другим?

— Не знаю. Мама начала меня учить, но потом перестала приплывать. Слушай, может быть… Я никому еще про это не говорила, только папе и братьям. — Фиби развернулась к нему, села по-турецки и задумалась. — Эмоции — как волны, я все время чувствую их, если вокруг люди. — Она склонила голову набок, размышляя. — Нет, не так. Они как течение. Дома я ощущаю, как течет вода, а наверху — как текут эмоции. В озере я могу сделать так, — она махнула рукой, будто медленно отгоняла муху, — и изменить путь воды. Не сильно, потом она все равно вернется на свою дорогу. — Фиби говорила с паузами, словно честно пыталась объяснить, но ей было сложно подобрать слова. — Наверху похоже. Я делаю так, — она опять махнула, — и немного меняю течение. Эмоция уплывает. А куда — не знаю.

— А можешь не забрать эмоцию, а дать мне свою? — Фраза вырвалась у Дэша неожиданно, он вовсе не собирался такого говорить. — Что ты сейчас чувствуешь?

Она лукаво глянула на Дэша, подвинулась ближе, нагнулась и аккуратно взяла его за руку. От прикосновения по телу пробежали мурашки. Глаза Фиби мерцали любопытством и были так близко, что Дэш видел каждую искорку.

— Ты снова нервничаешь, — прошептала она. — В тебе столько колючего.

Фиби закрыла глаза. По руке Дэша побежала щекотка, будто дорожка проворных мурашей. Они промчались от пальцев к плечу и скрылись где-то под рукавом. Фиби сидела с закрытыми глазами, сосредоточенно нахмурившись, не хотелось прерывать то, что она делала. А что она делала? Дэш никак не мог понять, да и ничего не происходило.

Он вздохнул. Вместе с воздухом тело заполнило новое мироощущение: зрение прояснилось, будто он надел очки, хотя никогда раньше их не носил за ненадобностью; накрыла шумная жизнь леса, будто в ушах у него всю жизнь были пробки, и только сейчас он по-настоящему слышал.

В листве над головой запела птица. Ее пение — переливчатая трель с присвистом в конце — прозвучала так предвкушающе, как проигрыш к любимой мелодии. Что-то пощелкивало в кроне соседнего дерева, по травинке позади Фиби полз красный жук, у берега плескались, наверное, били хвостами рыбешки, а далеко на озере переговаривались кряквы, и каждое «кра-кра» звучало по-разному, будто птицы обсуждали животрепещущую тему. Безумно захотелось узнать, о чем они беседуют, посмотреть на рыбешек, взять в руки жука, пустить его по ладони, закопаться пальцами в мех Энори, перебрать каждый волосок, а потом пробежаться вдоль берега и нырнуть. Все эти безумно важные дела надо успеть сделать до дождя, а дождь точно начнется через пару часов: каким-то неизвестно откуда взявшимся шестым чувством Дэш ощущал, как совсем чуть-чуть снижаются давление и температура и поднимается легкий ветер, да и рыбешки не зря суетятся у самой поверхности — они всегда так делают перед дождем.

Знания и желания обрушились на Дэша за пару секунд, он чуть не задохнулся от нахлынувших чувств, особенно от ощущения мягких горячих пальцев Фиби в своих ладонях. Ее пальцы щекотали кожу, легко касаясь бархатистыми кончиками, словно мягкие травинки.

Фиби открыла глаза, и в них светилось вдохновение. Стало важно только здесь и сейчас, а все прочее потеряло значение, растворилось в многозначительной яркости момента.

— Видишь, теперь тебе не так грустно, — улыбнулась сидящая перед ним загадка природы. Полные губы остались чуть приоткрытыми. Они манили прикоснуться к ним и узнать, что же за секреты таятся в тех словах, что еще не сказаны, в тех прикосновениях, что еще не сделаны. Губы Фиби чуть подрагивали, глаза сияли все ярче, ее дыхание опаляло щеки, и Дэш тонул все глубже и глубже, влекомый интригующим любопытством и желанием во всех смыслах обладать столь экзотичной добычей.

Или это он ее добыча? Кто кого тут заманивает в сети? Его желания принадлежат ему или сидящей перед ним русалке? Эта мысль отрезвила. Он облизнул губы и с трудом отодвинулся.

Фиби едва заметно усмехнулась, только укрепив его подозрения.

Дэшу тут же захотелось узнать, что она еще умеет: убирать тоску? острое горе? лечить депрессию? У него аж заболела голова от тех выводов, к которым он сейчас приходил. В висках застучали молоточки, а в голове будто надулся воздушный шарик и теперь пытался вырваться из плена черепа, заболели глаза от слишком ярких красок и пришлось зажмуриться. Он съежился, пытаясь перетерпеть болезненную ясность.

— Ой, прости, — раздался виноватый голос, — ты не готов. Скоро пройдет, потерпи немного. Помнишь, эмоция уплывает вместе с течением.

Фиби гладила его по спине и рассказывала сказку про озерных и лесных духов, но Дэш половину прослушал, пытаясь снова нащупать свою реальность. Блеклую и скучную, но привычную и родную, ту, с которой можно жить.

— Папа тоже не любил, когда я так делала. Говорил — пусть сапожник делает обувь, а созданием мира занимается бог. Говорил, если тебе отчего-то очень хорошо, это не значит, что и другим понравится. Я только сейчас это вспомнила, если бы вспомнила раньше, не стала бы делиться с тобой своей радостью. Видишь, ее тоже тяжело переживать. Но еще папа говорил, что если мне дана способность, то ею надо пользоваться, иначе какой в ней смысл. Я и пользуюсь. Я отдаю людям ту боль, которую они заставляют меня переживать. И тому противному старику я отдала боль. Мне из-за него было очень плохо. Он моей боли не выдержал. Но ты молодой и здоровый, ты же не умрешь?

— Погоди, — от удивления Дэш сразу пришел в себя, — ты сейчас говоришь про Селзника? Который умер на своем крыльце?

— Да, у него сердце остановилось. Ты в порядке? — встревожено склонилась над ним Фиби.

— Ты убила старика?

— Он сам умер!

— Ты сказала, что отдала ему свою боль и у него остановилось сердце.

— Ну да, он это заслужил. Заслужил пережить мою боль, ведь он виноват в том, что я ее испытала. А раз он умер, значит, для него пришло время.

— Так от чего конкретно он умер?

— Зачем ты опять все портишь? Я не хочу говорить о том старике!

— Что он сделал?

— Он был ужасным человеком и получил по заслугам.

— А его сына тоже ты убила?

Фиби сердито замолчала, но в глазах плескалась злость. У Дэша внутри закипела ярость, а первый слог заклинания сорвался с губ. Он выдернул руки из ее тонких пальцев, и злость поблекла, хотя все равно хотелось сейчас же убить русалку и закончить наваждение. Заклинание он прервал. Машинально полез в карман, но нащупал не нож, а кольцо, найденное в ракушечном ожерелье. Где нож? Точно, он воткнул его в стену да так там и оставил. Это не назовешь самым мудрым его поступком. Что же, задушить ее?