Виктория Павлова – Рожденные водой (страница 24)
— Нет, не все! — заявила мать. — Попроси прощения у Дэшфорда за то, что его обидела.
— Прости, — выдохнула сестра.
— Да, ладно, хорошо, — покивал Дэш только бы поскорее уйти к себе в комнату.
— За что конкретно? — не отступала мать. — Произнеси это.
— Гертруда, да перестань уже, — встряла бабушка. — Она же уже десять раз извинилась. Что еще ты хочешь от девочки?
— Мама, не лезь! Ты вообще-то была дома и могла это предотвратить. Эштон, за что конкретно ты просишь у Дэшфорда прощения?
— Да я понял…
— Дэшфорд, помолчи! — рявкнула мать.
И он замолчал, мысленно подбадривая Эштон. Ему вообще казалось, что эти извинения больше нужны матери, что ее снова заело, как с занавесками на кухне, которые она все время меняла, как с ее готовкой миллиона блюд до изнеможения, пока она не начинала валиться с ног. Когда Гертруду Холландер заклинивало, бороться с этим не мог никто.
— Я не считаю, что ты лишний. И что без тебя было бы лучше. Прости за то, что я наговорила грубостей, — произнесла красная, как рак, Эштон, с отчаянием глядя на мать. — Я не хочу ничего менять. Я не хотела никого оскорбить. Я была не права.
Мать удовлетворенно вздохнула и улыбнулась. Эйзел с раздражением закатила глаза, демонстрируя, как к этому относится, а Эштон быстро выбежала из комнаты, наверное, расплакалась.
После ужина он сидел в своей комнате за письменным столом, пытаясь заново привыкнуть к нему, к полкам с книгами, виду из окна, и не отпускал Енота от себя дальше, чем на пару метров. Все вокруг казалось ему ненастоящим, выдуманным по чьей-то чужой прихоти, а воздух глухо звенел, как мешок с монетами. Дэш никак не мог пережить все, что случилось, и ощущал себя так, будто только что упал с высоты. Вроде ничего не сломано и крови нет, но ощущения точно такие. Его оглушило.
Дверь открылась, и Дэш удивленно повернулся. К нему обычно никто не заходил, только бабушка иногда, взять вещи в стирку или вручить пылесос для уборки.
Зашла Эштон и нерешительно застыла на пороге.
— Я стучала… Ты не хочешь меня видеть, понимаю, но… Может быть…
— Тебя мать подослала? — с подозрением спросил Дэш. Разговаривать с сестрой не хотелось, и вообще ни с кем не хотелось. Последнее время все, что говорили окружающие, либо пугало, либо было слишком непонятно, что в конечном счете тоже пугало.
— Нет. — Эштон помотала головой. — Я сама. Можно?
Дэш оценил ее намерения. Ему не хотелось обманываться, но было даже любопытно, что же такого она хочет сказать, чтобы не услышала мать. Он кивнул. Эштон тут же подошла и плюхнулась на кровать рядом со стулом Дэша.
— Такая некрасивая сцена вышла, — округлила она глаза, — я еле выжила.
— Некрасивая, — согласился Дэш. Только он подозревал, что они с сестрой имеют в виду разные сцены: он бы с удовольствием стер из памяти ее слова, которые она выкрикивала от сердца, о том, что он лишний и что его здесь держат из жалости, а сестра, скорее всего, говорила о материнской постановке, где ее заставили лгать. При всех недостатках лгуньей Эштон все же никогда не была. Она могла выпалить что-то на эмоциях или ошибаться сама, но прямо в лицо не обманывала.
— Слушай, я правда не считаю, что ты лишний. У меня просто вырвалось… Тебя долго не было, и… Я тебя увидела и испугалась… Подумала, что…
— Что домой вернулось чудовище? — буркнул Дэш.
— Ну что ты! — Эштон неестественно хихикнула и нахмурилась, но не удивленно, а скорее испуганно.
Дэш следил за ее мимикой и прислушивался к себе. Где-то внутри него сидит чудовище, не буквально, фигурально, и все это знают, с ужасом ожидая момента, когда оно покажет свою суть.
— Слушай, ну характер у меня такой, — начала сестра новый заход, — я иногда себя будто не контролирую. Делаю что-то или говорю, а потом жалею. Ну ты же меня знаешь, Дэш. Я не специально. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась натянутая, как у матери.
Он кивнул, удивленный ее неожиданной откровенностью. Давно он не ощущал, что с ней действительно можно поговорить, а не получить в ответ кучу колкостей.
— Так о чем ты действительно сожалеешь? О том, что я ушел, или о том, что вернулся?
Эштон настороженно откинула назад голову:
— Тебе так сложно принять извинения?
— Я хочу, чтобы они были искренними, иначе в них нет смысла. Что ты на самом деле думаешь?
Эштон смутилась. Уставилась себе под ноги, постучала носком ботинка по полу, вздохнула. Дэш потрепал Енота по загривку, молча ожидая продолжение. Он пса больше не оставит, и если и уйдет снова, то только с ним.
— Знаешь, все так сильно изменилось за лето. Я уже не та Эштон, которую ты знал. Мне кажется, сейчас я сама себя не знаю. Мне страшно. Но не из-за тебя, нет, — торопливо вставила она, — просто все оказалось таким… пугающим.
Дэша насторожил ее тон. Она оставила попытки нарочитого веселья или чрезмерного оптимизма, а просто говорила о том, что скопилось на душе.
— Что — все? — переспросил он, затаив дыхание. Что могло испугать бесстрашную спортсменку?
У Эштон затуманился взгляд, будто она погрузилась в глубокие раздумья.
— Мне кажется за лето я прожила тысячу жизней, успела десятки раз умереть, но каким-то нелепым образом все еще продолжаю дышать. Вчера звонил тренер по роллер-дерби, напомнить, что меня ждут в команде, мы с ним договаривались в мае. А я даже не помню, нравилось ли мне роллер-дерби или нет… Ты не знаешь?
Дэш от ужаса даже дышать перестал. Растерянность Эштон выбивала опору из-под ног.
— Нет. Ты со мной роллер-дерби не обсуждала. Что произошло в тот день, когда мама позвала тебя в свою комнату? — прошептал он. — Что тебе рассказали?
Эштон вскинула голову, посмотрела на Дэша и будто опомнилась — моргнула и выдохнула. Спустя пару секунд хитрая ухмылка появилась на ее лице.
— Видел бы ты себя. Аж побелел. Я пошутила, глупый. Мне стоит вернуться в театральный кружок? — рассмеялась сестра. — Точно. Зря я ушла.
Дэш ей не поверил. При всех недостатках лгать она все-таки не умела.
— Ну да, лето было… сложное. Теперь я помогаю маме с… семейным бизнесом. И знаешь, что? — В ее взгляде больше не было неприятия или презрения, а лишь что-то похожее на горечь. — Завидую тебе.
— Что? — удивился Дэш. — В каком смысле?
Эштон хотела потрепать Енота по загривку, но он ловко увернулся и уставился на Дэша, будто спрашивая, что ему делать. Эштон нахмурилась и встала. Уже у двери она обернулась и добавила:
— Я рада, что ты вернулся. Ты — то, что осталось неизменным. Не лезь в это, Дэш. Это все не для тебя. Просто будь моим братом.
И ушла.
Дэш рассматривал закрывшуюся дверь и размышлял о разговоре. Что значит «это все не для тебя»? Эштон думает, он слабак и не выдержит семейную тайну, или хочет от чего-то оградить? Возможно, их семейный бизнес опасен для здоровья или даже для жизни, вспомнить хотя бы случай с матерью несколько лет назад, когда ее пырнули ножом. Дэш впервые задумался о такой стороне. Может быть, мама хочет его защитить? Выходит, Эштон тоже?
Потом он это отмел. Почему бы тогда просто не сказать? Он снова задумался о побеге. С точки зрения стороннего наблюдателя у Дэша было все — одежда, своя комната, велосипед, собака, карманные деньги, от голода он не страдал, никто его не бил. Зыбкую концепцию любви органы опеки еще не научились замерять.
За дверью незнакомый и опасный мир, а здесь — своя комната, Енот и возможность делать, что захочешь.
Что ж, пережитый опыт и слова сестры преподали ему ценный урок: всегда найдется кто-то, кто захочет оказаться на твоем месте. Сестра поставила Дэша в тупик, теперь он даже не знал, как к ней относиться. Никогда раньше она перед ним не извинялась, и, хотя извинения сильного впечатления на него не произвели, в глубине души он все равно надеялся, что ее раскаяние по крайней мере наполовину искреннее. Дэш решил остаться, а еще заниматься карате усерднее. На всякий случай.
И дал себе честное скаутское слово, что не станет чудовищем и никому не будет вредить. Что бы с ним ни происходило, он никогда не даст своей чудовищной части показаться наружу.
Глава 9. Потери
Октябрь 1999
Дэш стоял по пояс в воде, а из глубины озера медленно, вздымая волны, поднималась черная тень.
— При-и-и-ди ко мне, — звучало в голове в такт волне, бьющей о грудь. — Оста-а-анься, Дэш-ш-ш-ш-ш…