Виктория Павлова – Обреченность (страница 40)

Я хотела его обойти, но он схватил за руку. Сложная смесь ярости и страха сбили дыхание, я вырвалась.

– Скай, просто остановись на минутку и подумай, что ты делаешь.

Он перестал злиться и растерялся. Даже сейчас, наблюдая, как на его лице мелькают эмоции, у меня замирало сердце.

– Облегчаю нам обоим жизнь.

В конце концов мне предложили другую работу.

– Твое увольнение ничего не решит, раз генерал в тебя вцепился. – Таннер произнес неожиданно мягко. – Будет проще помочь тебе, если я пойму, что происходит.

– Мне не нужна помощь, – твердо сказала я.

Таннер разочарованно вздохнул.

– Я не прошу тебя уходить. – Он заглянул мне в глаза. – Поверь, я хочу этого меньше всего. И это не решит твоих проблем. Я просто прошу мне довериться.

Разговор слишком далеко зашел.

– Ладно. – Таннер разочарованно вздохнул. – Тогда чего ты хочешь?

Ком в горле мешал говорить, но я очень старалась.

– Хочу жить, как все. И желательно в Сан-Франциско. Не хочу начинать все сначала в другом месте.

Таннер напряженно вслушивался в мои слова.

– Тогда не уходи, – твердо сказал он.

– Хорошо. Но только на моих условиях, – тихо произнесла я, заглядывая ему в глаза. Его зрачки расширились, когда наши взгляды пересеклись.

Решившись, я протянула руку и дотронулась до его рукава. Он замер, буквально перестал дышать, а затем у него резко участился пульс. Весь круговорот его страхов и сожалений, надежд и ожиданий закрутился во мне. Одни эмоции сменяли другие, не успев укрепить позиции, капитулируя, чтобы через пару секунд снова получить шанс на жизнь. Он не хотел меня отпускать, переживая чувство потери, как будто это уже случилось, словно эта потеря станет самым большим сожалением в его жизни.

Таннер слишком бурно захлестывал меня эмоциями. Они бились внутри, сбивая дыхание и рождая отчаяние.

– Хорошо, пусть так, – наконец осторожно, будто боясь сказать что-нибудь неверное, произнес он. – Если ты боишься генерала, то…

– Вы что здесь делаете? – Изумленный возглас принадлежал фотографу на пороге. – Комната была закрыта!

Разборки с полицией мне точно не нужны. Игнорируя взгляды – вопросительный Таннера и возмущенный фотографа, – я сбежала. Каблуки мешали, качая меня на гостей и всех, кто попался по дороге, норовя уронить официантов вместе с и их подносами, и я сняла туфли. Только в машине вспомнила про накидку, но решила не возвращаться – вряд ли она мне еще пригодится.

***

До дома я добралась на автомате. Слишком глубока оказалась бездна, в которую я сегодня провалилась. Генерал и его шантаж напомнили ситуацию с Виктором. От Виктора я сбежала, но как сбежать теперь, если генерал грозил неприятностями Таннеру? Я буду последней сволочью, если оставлю его на съедение волкам.

Генерал напугал до чертиков. Что конкретно он знает? Если речь шла о сговоре и пособничестве, с этим я смогу бороться и прикрыть Таннера, но что, если он говорил о другом? Я так испугалась, что ничего не спросила, хотя вряд ли бы он мне ответил. Не решил же он тоже, как и команда, что я сговорилась с кем-то похитить груз, а потом сама же и передумала?

Дома все валилось из рук. Я разбила чашку, пытаясь выпить чаю, а когда наклонилась за осколками, острая боль вспыхнула где-то под ребрами. Синяк от пули как раз набирал силу. Если бы не бронежилет, валялась бы в больнице, а то и в морге. Зато пропустила бы бал.

Я села на диван в гостиной, сдерживая нервное хихиканье и разглядывая пазлы на стенах. Все завешено, для новых места нет. Может, разобрать один? И какой же удостоится сомнительной чести? Балерина – слишком прекрасна, горная река – как окно в мир, лес напротив дивана… Нет, рука не поднимется. Остаются розовые пионы. С ними я возилась дольше всех. Целую неделю по вечерам будет, чем заняться.

Таннер тоже меня напугал. Каждый разговор с ним – нервная встряска, как в тот раз, когда мы с Келли летали на моноплане над Гранд Каньоном. Я так боялась садиться в самолет, что чуть не устроила истерику, а после приземления не хотела выходить, потому что ничего более чудесного не видела за всю жизнь. Несколько дней каньоны и разломы всплывали перед глазами, как только прикрывала веки. Теперь точно так же: я везде видела Таннера, боялась его проницательности и прятала себя настоящую. С каким облегчением я стала бы с ним самой собой.

Все мое прикрытие шито белыми нитками. Я так привыкла общаться с Джошем, который озвучивал вопросы и сомнения, как только они возникали в его голове, что совсем не представляла, куда заведут размышления о моей персоне такого человека, как Чарли Таннер – скептика, опирающегося на логику и наблюдение. Мое безупречное поведение – лишь самообман. Я все еще не пережила страх, боялась, что ничего не закончилось, меня найдут и навредят кому-нибудь рядом, но Таннер совсем не боялся, и это походило на прыжок в горную реку: освежало и давало сил. Таннер понимал, что я несу угрозу одним своим присутствием, что непредсказуема и импульсивна, но не испугался меня, как Джош. Напротив, он испытывал чувство сродни восхищению. Еще невероятнее казалось то, что его влекло ко мне!

Я пропускала через себя его яркие чувства и следила, как пульсирующие нити соединяют меня с Чарли Таннером, связывают нас в единое целое. Пора признаться, что и мои чувства к нему гораздо глубже, чем мне казалось. Попытка представить, что я уезжаю куда глаза глядят, оставляя его позади, чувствуя, как натягивается, но не рвется соединяющая нас нить, вызвало ощущение приближающейся истерики. И дело даже не во мне. Дело в нем, потому что этим поступком я причиню ему боль.

И Джошу. Мы избегали друг друга, старательно делали вид, что все нормально, но я подозревала, что он пока не готов меня отпустить. Нельзя мне никуда уезжать.

От злой беспомощности хотелось кричать.

Я вскочила, сорвала со стены пионы и обрушила на спинку дивана. Крошечные кусочки цветов и стекла разлетелись по комнате. Постояв над учиненным безобразием, я опустилась на пол. Отличное занятие на вечер – найти и пересчитать тысячу осколков «розового» мира.

В воскресенье я была совсем разбита и даже не смогла выйти из дома. Синяк на ребрах наливался малиново-фиолетовыми разводами, бок ныл при резких движениях. Так мне и надо: втянула босса в неприятности, чуть не раскрыла себя.

В отчаянные времена приходят отчаянные мысли. Борясь с собой, я набрала в поисковике имя отца и название компании, в которой он работал. Щелкнув на первую же ссылку, попала на статью под названием «Шон Рейнер на пресс-конференции, посвященной открытию нового филиала»: вопросы репортера и ответы под ними. Глаза скользнули по словам «вывод на рынок нового продукта», «слухи об увольнении», «после гибели дочери». Я перестала читать. Фотография папы поразила в самое сердце: жесткие глаза на суровом лице лишили всех иллюзий, которые до сих пор подкармливала моя вера в лучшее. Если он не нашел письмо, то это зло уже не исправишь. Оставив отца одного в его аду, я получила жестокий урок. Нет, поступить так снова с кем-то еще я не смогу.

***

В понедельник, заходя в лифт бизнес-центра, я даже не хотела представлять, что принесет новый день. Боялась встретиться лицом к лицу с Таннером и с Джошем, да и с командой тоже. Наверное, Хикс сидит над словарем ругательств, а Питерсон продумывает, что я буду делать дальше, если и правда слила информацию. На всякий случай я написала еще одно заявление об увольнении. Если команда не захочет меня видеть или Таннер снова заведет разговор о правде и лжи, положу заявление на стол. И желательно при свидетелях, чтобы избежать актов вандализма. В конце концов, увольнение – не повод уезжать на другой конец страны. Останусь в Сан-Франциско и сделаю все, что скажет генерал.

Створки лифта почти закрылись. В щель проскользнула рука, а потом и Джош собственной персоной. Я смотрела на него, боясь дышать.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – не веря ушам, прошелестела я.

Он помолчал.

– Как благотворительный бал?

– Нормально, – выдавила я.

Он хмыкнул.

В тишине мы доехали по пятого этажа и вышли из лифта в пустой холл. Я остановилась, потому что не могла идти дальше, когда ему так больно рядом со мной. Пройдя еще пару шагов, он тоже остановился и медленно повернулся, смотря на меня печальными глазами обиженного человека.

– Похоже, ты мне не по зубам, Скай Моррис. Ты – крепкий орешек.

– Прости. – У меня защипало глаза.

– Знаешь, это несправедливо, – кисло заметил он.

– Несправедливо, – согласилась я.

Только Джош говорил о том, как тяжело бывает, когда вещи вдруг оказываются совсем не такими, какими ты их себе представлял, а я – о том, что именно его желание быть ближе раскрыло мне глаза на то, почему это невозможно.

– А с другой стороны, так мне и надо, – усмехнулся он. – Несправедливо получать все, что хочешь.

Я стала первым разочарованием в его жизни – наверное, он не привык к отказам девушек.

– Если за это не побороться, – полувопросительно добавил он и многозначительно заглянул мне в глаза. – У меня же хорошие шансы. Скажи, ты еще с кем-нибудь, кроме меня, целовалась? Если нет, то я продвинулся дальше всех.

– Джош! – я возмутилась. – Во-первых, это не твое дело, во-вторых – нам пора на работу.

Он усмехнулся и чуть ли не потер руки:

– Ты не дала мне возможность показать все, на что я способен. Вот когда мы останемся наедине в машине…