Виктория Павлова – Облик неизбежности (страница 41)

— Да, пойдем домой, — произнес отец, и я пережила почти потрясение от мысли, что у меня теперь есть дом.

* * *

Через неделю отец представил мне учительницу — Холли Митчелл из Рид-колледжа. Пока она сидела напротив и задавала вопросы, я размышляла, может ли она шпионить? Она казалась искренней, но после Виктора я боялась делать выводы, не испытав на себе эмоций другого человека. К тому же она говорила на немецком. Вдвойне подозрительно.

Из задумчивости меня выдернули слова мисс Митчелл об Австрии. Они с отцом обсуждали горные лыжи. Как вообще о них зашел разговор? Мисс Митчелл смущалась, а отец ей поддакивал. Что вообще происходит? Разве отец не знает, что Виктор любит горные лыжи? Разве это не означает, что учительница может быть связана с Виктором?

Ночью я спустилась в кабинет и залезла в Интернет, намереваясь изучить биографию Холли Митчелл. Ее имя числилось в штате преподавателей Рид-Колледжа, но смутило, что она работает там всего пять месяцев, а до этого преподавала в Льюисе. Интересно, что заставило ее сменить один частный колледж на другой? Я попыталась найти дополнительную информацию, но все время натыкалась на страницы, которые предлагали мне присоединиться к списку ее друзей. Я обнаружила несколько фотографий мисс Митчелл на фоне гор и цветочных клумб. Под фото стояли даты и названия мест: Канкун, Гудзон, Торонто. А также Ишгль, горнолыжный курорт Австрии. Виктор говорил про другой, но мне это показалось даже более подозрительным. На фото в Ишгле стояла дата двухлетней давности. Интересно, а если я спрошу прямо, бывала ли она в Этерштейне? Или принимала ли немецких гостей? Мог ли Виктор предвидеть такую ситуацию, или я слишком остро реагирую?

Я вспомнила, чем обернулась моя беспечность с Германом. Я так тщательно избегала любого контакта с ним, что пропустила предательство.

Пусть мисс Митчелл приходит. Надо выяснить, что она замышляет.

Глава 13. О, дивный новый мир!

Утром, когда я спустилась к завтраку, отец уже ушел. Похоже, он такая же ранняя пташка, как и я. Или рабочие обязанности не оставляют ему возможности выспаться. Побродив немного по комнатам, я снова завернула в кабинет. В Хэйуорде библиотека выглядела пообширней, но и здесь найдется много интересного.

Я уже изучила все, что нашла о династии Ольденбургов и истории Этерштейна. Никаких упоминаний о герцогах-эмпатах или сумасшедших принцессах не нашла. Келли была права, когда просила все скрывать и помалкивать, похоже, именно этим все и занимаются. Отвлекусь и почитаю что-нибудь попроще.

Выбирая между немецким романтизмом и английской классикой, я заметила на столе стопку газет. Отец все время их читал. Мне стало любопытно. Если уж исполнительный директор находит газеты интересными, то нечего привередничать. Горничная заглянула в кабинет и позвала к столу. Я захихикала — буду важничать, читая газету за завтраком — и схватила стопку.

Раздался глухой стук. Из-под газет на пол упали часы, обычные наручные часы: с круглым циферблатом и черным кожаным ремешком, который почти оторвался с одной стороны. Выглядели они так, словно пережили пару десятков бурных лет, а потом устали и остановились. Почему отец их хранит? Может, они антикварные? Я покрутила часы в руках и положила на место.

Устроившись в гостиной за завтраком, я развернула газеты. «Business Journal» отложила почти сразу. Новости финансов и экономики, наверное, кажутся захватывающими чиновникам и бизнесменам, но я ничего не поняла. Развернув «The Oregonian», я поперхнулась соком и долго не могла прокашляться. На второй странице красовалась моя фотография.

Статья носила броское название «Они все младше и младше», а на фотографии мы с отцом выходили из машины. Отец привез меня на очередной осмотр врача, как делал два раза в неделю уже почти месяц. Статья изобиловала едкими фразами, словно автор пытался обвинить отца в чем-то незаконном и не стеснялся в выборе слов. В конце подводился итог: «Закрывать глаза на падение нравов уже не получается. Выходит, если ты исполнительный директор, тебе позволено сожительствовать с девушкой, годящейся в дочери? Скрывать можно только любовницу».

Я фыркнула и отбросила газету. Бред какой-то! Что значит, сожительствует? Кем они меня считают? Не думают же они на самом деле, что я любовница? Даже в мыслях я с трудом произнесла это слово.

Весь день не покидало чувство, будто мне плюнули в душу. К возвращению отца неуютная тревога и злость довели до головной боли. Я пряталась в своей комнате, пока сиделка отчитывалась о рабочем дне. Когда голоса замолкли, я решительно вышла, неся источник волнений на вытянутых руках.

— Как это понимать? Что это значит?

Отец обернулся на мой голос. Он собирался подняться наверх, переодеться к ужину. Бросив быстрый взгляд на газету, он поморщился.

— Для тебя ничего не значит. О тебе ничего не известно, вот репортеры и накручивают на пустом месте.

— Потому что отказалась знакомиться со СМИ? — я похолодела. Так это я виновата?

Отец лукаво усмехнулся и забрал у меня газету.

— Зато получила целый разворот и статус таинственной незнакомки.

— Но они же не просто написали обо мне, — я почувствовала, как запылали щеки. — Они же…. Как же так? Не могут же они на самом деле думать…?

Отец снова поморщился, отшвырнул газету и взял меня за локоть, разворачивая в сторону гостиной. Пока мы шли до дивана, я успела почувствовать всю силу его негодования и гнева, а еще замешательства и стыда. Значит, статья ему тоже не нравится. Зачем же он делает вид, что это ерунда?

— Работа журналистов — наполнять газету новостями, — отец усадил меня на диван и сам сел рядом. — И не важно, насколько они правдивы и корректны. Они должны писать хоть о чем-то, чтобы не потерять рейтинг. А если им светит сенсация, то они приложат еще больше усердия.

— Сенсация? — мир переворачивался с ног на голову. — Разве я сенсация?

— В том-то и дело, что никто не знает, — отец объяснял терпеливо и аккуратно, словно боялся выбрать не те слова. — Они провоцируют в надежде поднять рейтинги. Если с предположением вышла промашка, скажут, что ни на что и не намекали. А если попадут в цель, то похвалят себя за старание и забудут через пару недель.

— Забудут? — зато я не забуду. Поблизости случайно нет пожарной станции? Впечатление, что щеки горят по-настоящему.

Отец хмурился, наблюдая за мной, и в его глазах светилось понимание.

— Забудут, — уверенно кивнул он. — Журналисты не интересуются известиями, которые сообщают, как официанты не имеют аппетита к блюдам, которые приносят. Найдут другую новость и переключатся на нее. Я не единственный публичный человек Портленда.

Газета вышла на прошлой неделе. Ее тираж больше полумиллиона. И теперь весь город думает, что я любовница Шона Рейнера? Словно выйти на всеобщее обозрение голой. Отец тоже выглядел недовольным. От него исходили смущение и неодобрение, но он терпеливо ждал, пока я соберусь с мыслями.

— Может, тогда стоит представить меня? Чтобы никто не думал, что это правда?

Отец задумчиво пожевал губами и кивнул.

— Пресс-конференция назначена на завтра. Если хочешь, можешь выступить сама.

Сама? Отец попытался скрыть реакцию, но, чтобы разозлиться, мне хватило даже его легкой улыбки.

— В таком случае они решат, что я еще и умалишенная, потому что не уверена, что смогу общаться вежливо с людьми, которые позволяют себе такую ложь.

— Какая ты грозная, — усмехнулся он, и его облегчение легко коснулось меня, когда он встал с дивана. — Значит, за ужином я расскажу, зачем нужны газеты и как дружить с журналистами, а завтра выступлю на пресс-конференции. Договорились?

Я кивнула. С журналистами, выходит, можно дружить. Значит, есть шанс, что не все так плохо.

— А после твоего официального представления сможем выходить вместе, — добавил он и ушел переодеваться к ужину, оставив меня на диване успокаивать пульс и нервно кусать губы. На это я точно не рассчитывала.

На пресс-конференцию отец привез меня в свой офис, и я прошла через тот самый холл, где столкнулась с де Йонги. Нахлынули паника и отчаяние, когда я вспомнила, как металась здесь два месяца назад, мучительно пытаясь не потерять надежду. Неужели было так плохо? От воспоминаний заболел живот и задрожали руки. Отец вешал мне на грудь бейдж с надписью «Гость» и встретил мой взгляд подбадривающей улыбкой. И чего я боюсь? Встреча с журналистами после Виктора и его команды кажется детским лепетом. Я улыбнулась в ответ.

Отец мягко провел меня на импровизированную сцену, а сам встал впереди. Он отвечал на вопросы, которые сыпались со всех сторон, называл журналистов по именам и оставался невозмутимым, даже когда ему не верили. Сегодня репортеры узнали, что я дочь Шона Рейнера от немки, имя которой он не хотел бы раскрывать, и что я переехала из Европы к отцу. Вся пресс-конференция заняла минут пятнадцать. Если бы меня непрерывно не фотографировали, ослепляя вспышками, то, пожалуй, я даже ощутила бы интерес.

Отец поблагодарил всех за уделенное время и решительно повел меня к выходу. Журналисты бросились за нами, опять задавая вопросы. Сколько можно? Пока мы шли к двери, нас успели окружить плотным кольцом, и, как бы я ни старалась, избежать контакта не удалось. Лица журналистов, их открытые рты и жадно распахнутые глаза слились у меня со злорадством, возмущением и сомнениями. Они не поверили!