Виктория Ман – Гор (страница 20)
— Чего тебе?
Ребёнок утирает нос тыльной стороной ладони. Предостережение фаворита всё ещё в мыслях, но затмевает его иное воспоминание.
Хмыкает ребёнок, отбросив сомнения. Чирикает кухарке:
— Взгляните, хорошо ли я муку смолол?
***
Ложатся чернила на бумагу. Рисует Тодо в своих покоях — тайное увлечение, появившееся ещё до школы при храме. Льнет бутон гардении к женской ладони, символ тайной любви, но притаились в траве горошинки глаз. Серебряная чешуя и молния раздвоенного языка. Окидывает получившееся Тодо придирчивым взглядом. Добавляет на женское запястье красную нить, что влечет змея.
Близится к концу восьмой месяц. Увядая лотосами, распускается розами. А от пришедшей из столицы вести гудит ульем всё поместье:
— На то воля императора.
— Мы должны верить в господина. Он не ведал поражений.
— Господин прославит княжество Иссу и преумножит его богатства, попомните мои слова.
Княжич стоит отдельно ото всех. Подает лук отцу, что восседает на могучем гнедом жеребце. Доспехи щерятся пластинами. Кожаная чешуя, плетенные шнуры, золотые рога шлема. Предвкушает хаос битв дьявольский оскал маски. Неутолим голод, не насытят его чужие жизни. Фаворит по правую руку от господина. Реют стяги, сотрясают землю кони, и барабаны вторят маршу.
Уходит багровая лента. Несется олень, суля погибель, а истина рождается в столкнувшихся клинках и стеклянном звоне, способном заглушить надсадный вой. Хризантема раскрывает лепестки, пожирая город за городом в 102 год от Исхода.
Княгиня же расстается с заточением. Милостив супруг в позволении вернуться в прежние покои и занять положение хозяйки, а потому только отбывает войско, как объявляется всеобщая служба в храме.
Раскачиваются кадильницы. Поют псалмы послушники, обходят ряды прихожан монахи. Настоятель оглаживает спину княгини, что в низком поклоне замерла пред черепом божества. Натянута шелковая нить от алтаря Иссу до длани смертной. И голоса сливаются в единой молитве, взлетая стаей стрижей.
Княжич взлетает с ними. Прикрыв глаза, наблюдает за матерью. За раскинувшимся подолом её одеяний, вновь богатых и мягких, за блеском украшений, что опутали запястья, усыпали волосы. Масло и благовония. Но шепчут ли женские губы о здравии мужа или же просят о чем-то ином? Мальчик чувствует нечто темное, копящее в горле матери.
Ребёнок запрыгивает на веранду. Скинув сандалии, потягивается, зевая во весь рот. Кулек выстиранной одежды на коленях.
— Что, хороша водичка была?
— Ох, тетушка, хороша. Просто диво!
Давно скрылось солнце за горизонтом. Растекся мрак алмазами звезд. Обрамляют кружева облаков полную луну. Желтую точно волчий глаз.
— Давай сюда одежку. У печи положу, чтоб просохла.
— Спасибо, — мурчит ребёнок. Треплет его огрубевшая от трудов ладонь по непросохшим волосам, прежде чем забрать кулек. — А бульона не осталось?
— Куда тебе, — ворчит кухарка, но в тоне отзвуки ухающего медным тазом смеха. — И так краснее сливы. Щеки вона как пылают.
— Ну, тётушка, ну чуточку, ну маленечко, — канючит зелень глаз. Так и дрожит под ресницами, в душу смотрит. Крякает кухарка, отмахнувшись.
А ребёнок понуро разваливается на веранде. Болтая босыми ногами, прикладывает руки к щекам. И вправду горячие как свежеиспеченные булочки.
Ветер сватается к клёну под стрекот цикад. Темнота сада таинственна и пухова. Шум наливаемого в миску бульона вызывает шкодливую улыбку. Переводит ребёнок взгляд на громаду поместья и резво подскакивает:
— Учитель Тодо!
Тот оборачивается. А ребёнок машет изо всех сил. Так и лучится радостью, запрокинув голову, чтобы рассмотреть в неровном свете свечей подошедшего мужчину.
— Вы тоже купались?
Кивок. Распушенные черные волосы спадают на широкие плечи, обрамляя худое лицо. Видны из-под ворота стрелы ключиц, острие кадыка подчеркнуто тенью. Крапинка родинки на подбородке.
— Господин учитель, — квохчет кухарка, переваливаясь через порог. — Что-то вы совсем поздно. Вода-то на мужской половине не остыла? Вы служек гоняйте, не стесняйтесь. Пускай топят для вас, как следует, бездельники эти.
— Всё хорошо, не тревожьтесь, — скованная улыбка, полотенце на плече. Опускается на веранду Тодо под давлением ёрзающего ребёнка, что похлопывает по доскам в приглашении. — Я и правда припозднился. И ты купался, Яль? — внимателен обсидиан.
Ребёнок же смазано кивает. Поднимается пар от миски, полной до краев наваристого золотистого бульона с нитями мясных волокон.
— Долгих вам лет жизни, тетушка! Благословят вас предки! — млеет столь искренне. Вдохнуть полной грудью аромат, пропитаться им.
— Пей на здоровье, а я пойду тоже искупнусь.
Кот свернулся в клубок у печи. Плач кукушки оттеняет шепот трав. Сёрпает ребёнок. Не сдержав протяжного вздоха, приваливается плечом к столпу, прикрывает веки. Блаженна размякшая улыбка.
— Ты не перегреешься? — интересуется Тодо. Ночная прохлада приятно контрастирует с распаренной кожей.
А ребёнок поводит лениво головой.
— Нет, — заявляет, разделяя слова с напускной важностью. — Мама говорила, что надобно нутро хорошенько прогревать, чтобы зараза никакая не пристала, — новый глоток.
Тодо кажется, что он вот-вот проголодается. Больно уж вкусно ребёнок пьет свой бульон.
— Хотите? — предлагает со смешинкой в зеленых очах.
— Нет, не нужно. Боюсь, я не такой жароустойчивый.
— Какой-какой?
— К жару привычный.
— А, — тянет ребёнок, не забывая сделать глоток. — Жарустчивый, — повторяет, важно выпятив губы. — Нужно запомнить. Умные слова — это полезно. Так тоже мама говорила. А почему вы припозднились?
— Читал.
— О чем? — ребёнок весь подбирается. Словно и вправду собирается слушать.
— О первой войне Солнц, — вуаль вдоха, заминка слов. — Только это будет тебе неинтересно.
— Из-за того, что я не ученый? — вскидывает брови ребёнок. Сквозит разочарованная обида.
— Нет, не поэтому, — спешно исправляется Тодо. Проводит по затылку рукой, судорога плеч. — Чтобы рассказать о войне, нужно долго объяснять её причины, — ожидание в детском осоловевшем взгляде. — Я могу поведать тебе о чем-нибудь другом.
Выбрать из вороха мрачного и назидательного нечто светлое, достойное разомлевшего дитя. Не про мифические мертвые земли за морскими просторами. Не про грешников, осмелившихся выступить против Богов и сгинувших навеки или же обращенных бездумными чудовищами.
— Хочешь послушать, — обсидиан возвращается к ребёнку, оживая в своем отрешенном выражении, — о столице Небесных Людей?
— Давайте. Это же не страшно?
— Нет, — Боги и правда невероятны. Недоступные, обратились нынче былью. — Не страшное, — опирается руками о веранду Тодо. — Писали, что Амальтея была подобна цветку лотоса и непомерно огромна. Столь огромна, что закрывала половину неба, если смотреть с земли, и от гула её двигателей дрожали кости, а глаза наполнялись слезами. Сверкали огни Амальтеи в ночи, затмевали звезды. Пелена изумрудных бликов окутывала столицу шифоновым полотном. И парили Небесные Змеи. У них была белоснежная чешуя, легкая, точно перья, а бездонные пасти полнились стеклянного сияния. Голоса — высокие, выше гласа ветра, способные забрать души своей песней. Резвились они вокруг Амальтеи, переплетаясь порой телами, и тогда охватывало столицу радужное пламя, словно заключена она была внутри чудесного пузыря. Неподвластная ни Змеям, ни самым чудовищным ураганам, парила вечность, и восседали на её троне самые достойные из Народа.
Ребёнок делает последний глоток. Смежает веки, окончательно разморённый.
— Красивая история, — пустая миска на досках, сложены руки на животе. Путается шепот. — Вот бы всегда было так хорошо.